пятница, 20 декабря 2013 г.

Не повышайте тона, мистер Большаков

 С.Довлатов: Филиал

Большаков говорил:
    - Россия на перепутье. Гурфинкель перебил его:
    - Одно из двух — если там перестройка, значит, нет ускорения. А если там ускорение, значит, нет перестройки.
Тогда Большаков закричал:
    - Не трожь Россию, инородец! Все зашумели. В наступившей после этого тишине Гурфинкель спросил:
    - Знаете ли вы, мистер Большаков, как погиб Терпандер?
    - Какой еще Терпандер?
    - Греческий певец Терпандер, который жил в шестом столетии до нашей эры.
    - Ну и как же он погиб? — вдруг заинтересовался Большаков.
Гурфинкель помедлил и начал:
    - Вот слушайте. У Терпандера была четырехструнная лира. И он, видите ли, решил ее усовершенствовать. Добавить к ней еще одну струну. И повысить, таким образом, диапазон своей лиры на целую квинту. Вы знаете, что такое квинта?
    - Дальше! — с раздражением крикнул Большаков.
    - И вот он натянул эту пятую струну. И отправился выступать перед начальством. И заиграл на этой лире с повышенным, заметьте, диапазоном. И затянул какую-то дионисийскую песню. А рядом оказался некультурный воин Медонт. И подобрал этот воин с земли недозрелую фигу. И кинул ее в певца Терпандера. И угодил ему прямо в рот. И через минуту греческий певец Терпандер скончался от удушья. Подчеркиваю — в невероятных муках.
    - Зачем вы мне это рассказываете? - изумленно спросил Большаков.
Гурфинкель вновь дождался полной тишины и объяснил:
    - Хотите знать, в чем тут мораль? Мораль проста. А именно: не повышайте тона, мистер Большаков. Вы слышите? Не повышайте тона! Главное — не повышайте тона, я вас умоляю. Не повторите ошибку Терпандера.
Затем я отправился в галерею Мориса Лурье. Там заседала культурная секция. Должен был выступать Рувим Ковригин. Помнится, Ковригин не хотел участвовать в симпозиуме. Однако передумал.
Еще в дверях меня предупредили:
    - Главное — не обижайте Ковригина.
    - Почему же я должен его обижать?
    - Вы можете разгорячиться и обидеть Ковригина. Не делайте этого.
    - Почему же я должен разгорячиться?
    - Потому что Ковригин сам вас обидит. А вы, не дай Господь, разгорячитесь и обидите его. Так вот, не делайте этого.
    - Почему же Ковригин должен меня обидеть?
    - Потому что Ковригин всех обижает. Вы не исключение. В общем, не реагируйте, Ковригин страшно ранимый и болезненно чуткий.
    - Может, я тоже страшно ранимый?
    - Ковригин — особенно. Не обижайте его.Даже если Ковригин покроет вас матом. Это у него от застенчивости...
Началось заседание. Слово взял Ковригин. И сразу же оскорбил всех западных славистов. Он сказал:
    - Я пишу не для славистов. Я пишу для нормальных людей...
Затем Ковригин оскорбил целый город. Он сказал:
    - Иосиф Бродский хоть и ленинградец, но талантливый поэт...
И наконец Ковригин оскорбил меня. Он сказал:
    - Среди нас присутствуют беспринципные журналисты. Кто там поближе, выведите этого господина. Иначе я сам за него возьмусь!
Я сказал в ответ:
    - Рискни.
На меня замахали руками:
    - Не реагируйте! Не обижайте Ковригина! Сидите тихо! А еще лучше — выйдите из зала... Один Панаев заступился:
    - Рувим должен принести извинения. Только пусть извинится как следует. А то я знаю Руню. Руня извиняется следующим образом: «Прости, мой дорогой, но все же ты — говно!»
Потом состоялась дискуссия. Каждому участнику было предоставлено семь минут. Наступила очередь Ковригина. Свою речь он посвятил творчеству Эдуарда Лимонова. Семь минут Ковригин обвинял Лимонова в хулиганстве, порнографии и забвении русских гуманистических традиций. Наконец ему сказали:
    - Время истекло.
    - Я еще не закончил.
Тут вмешался аморальный Лимонов:
    - В постели можете долго не кончать, Рувим Исаевич. А тут извольте следовать регламенту.
Все закричали:
    - Не обижайте Ковригина! Он такой ранимый!
    - Время истекло, — повторил модератор.
Ковригин не уходил.
Тогда Лимонов обратился к модератору:
    - Мне тоже полагается время?
    - Естественно. Семь минут.
    - Могу я предоставить это время Рувиму Ковригину?
    - Это ваше право.
И Ковригин еще семь минут проклинал Лимонова. Причем теперь уже за его счет.
К шести я был в гостинице. Переоделся. Выпил чаю, который заказал по телефону.
Перспективы были неопределенные. Панаев звал к своим однополчанам в Глемп. Официально всех нас пригласили к заместительнице мэра. Были даже разговоры о поездке в Голливуд.
Можно было отправиться в ресторан с тем же Лимоновым. А еще лучше — одному. В расчете на какое-то сентиментальное происшествие. На какую-то романтическую случайность...
Допустим, захожу. Напротив двери веселится голливудская компания. Завидев меня, полуодетая Джулия Эндрюс восклицает:
    - Шапки долой, господа! Перед вами - гений!..
Есть и другой вариант. Иду по улице. Хулиганы избивают старика. Припомнив уроки тренера Гафиа-тулина, я делаю шаг вперед. Хулиганы в нокдауне. Старик произносит:
    - Моя фамилия Гетти. Чем я могу отблагодарить вас? Что вы думаете о парочке нефтяных скважин?..
И так далее. А ведь я, формально рассуждая, интеллектуал. Так почему же мои грезы столь убоги? Чего я жду каждый раз, оказываясь в незнакомом месте?
Хотя, если разобраться, я ведь пересек континент.
Оставил позади четыре тысячи километров. Неужели все это лишь для того, чтобы поругаться с Ковригиным?
Глупо чего-то ждать. Однако еще глупее валяться на диване с последней книжкой Армалинского.
Вдруг я заметил, что у меня трясутся руки. Причем не — ожат, а именно трясутся. До звона чайной ложечки в стакане.
Что со мной каждый раз происходит в незнакомом городе?
И тут в дверь постучали.
    - Войдите, — говорю, — кам ин!
Обратным зрением я видел каждую мелочь. Отметил и запомнил десятки красноречивых симптомов будущего происшествия. Долгий неубывающий рев амбулаторной сирены. Прерывистое гудение холодильника. Бледно-голубое лишнее «А» в светящейся рекламе «Перл» («Pearl»). Надувшиеся в безветренный день оконные занавески. Странный запах болотной тины, напоминающий о пионерском детстве в Юкках. Горький вкус не по-американски добросовестно заваренного чая. Все предвещало что-то неожиданное.
Я только не знаю, как они взаимосвязаны — происшествие и беспокойство. То ли беспокойство — симптом происшествия? То ли само происшествие есть результат беспокойства?..
В общем, я ждал, что произойдет какая-то неожиданность. Недаром я испытывал чувство страха. Недаром у меня было ощущение тревоги. Не случайно я остался в гостинице. Явно чего-то ждал. И вот дождался...
На пороге стояла моя жена. Вернее, бывшая жена. И даже не жена, а — как бы лучше выразиться — первая любовь.
Короче, я увидел Таську в невообразимом желтом одеянии.
Но это — длинная история...