пятница, 22 июля 2016 г.

ШЕСТЬ ЛЕТ ЗА ФАРФОР. ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВЕЛИКОГО БОКСЕРА, КОТОРЫЙ ТАК И НЕ СТАЛ ОЛИМПИЙСКИМ ЧЕМПИОНОМ


1980 год. Москва. Виктор РЫБАКОВ (справа) против француза Даниэля ЛОНДА. Фото Семен МАЙСТЕРМАН/ТАСС
1980 год. Москва. Виктор РЫБАКОВ (справа) против француза Даниэля ЛОНДА. Фото Семен МАЙСТЕРМАН/ТАСС
Удивительное интервью от Юрия ГОЛЫШАКА
Виктор РЫБАКОВ. Фото Юрий ГОЛЫШАК, "СЭ"
Виктор РЫБАКОВ. Фото Юрий ГОЛЫШАК, "СЭ"
Его жизнь – словно роман. Необязательно понимать спорт, чтоб оценить качество сюжета. Судьба этого человека полна таинственных штрихов.
Ярчайший боксер Советского Союза Виктор Рыбаков ехал на Олимпиаду-76 – и внезапно проигрывал. В 80-м история повторилась.
Рыбаков оставался выдающимся – бои его помнят до сих пор. Но что с той памяти – если настоящим чемпионом так и не стал?
Этот человек много раз мог погибнуть – но каким-то чудом выживал снова и снова. Слушая его рассказы, я не выдерживаю:
– Вот это Ангел-хранитель у вас.
Рыбаков словно ждал:
– О чем и речь! Не было б этого Ангела – давно сгнил бы где-то. Но вот не сгнил.
После сборной СССР жизнь его сделалась ярче прежней. Один поворот колоритнее другого: тюрьма, внезапное возвращение в бокс… 33-летний, всеми забытый Рыбаков уехал боксировать в Штаты. В профессионалы.
Я, запинаясь, толкую о том, что такая судьба достойна брошюры – Рыбаков смеется:
– Так книжка – это ж подведение итогов. А мне рано подводить. Так живу в свои шестьдесят – все время что-то случается. И еще случится, думаю.
– Книжка подождет?
– Подождет…
120 БОЕВ, 145 ПОБЕД
Я принялся было вспоминать о его чудесных боях, налиставшись справочников:
– 219 боев на любительском ринге…
Договорить мне Рыбаков не дал, рассмеялся:
– Неправда все это!
– Как неправда? – отстранился я.
– Никогда в жизни я не считал бои. Всегда от фонаря писал. Приезжаю на чемпионат страны, нужно передать для судьи-информатора справку. Я и пишу: "120 боев, 145 побед". Тот объявляет: "Провел 120 боев, в них одержал сто сорок…" – и осекается. Ну, смешно же!
– К собственным медалям отношение тоже снисходительное?
– Да я свою медаль запросто подарить мог. И дарил!
– Шутите?
– Серьезно вам говорю. У меня не осталось ни одной, все раздарил.
– Две бронзовые олимпийские – может, их-то стоило сохранить?
– На фиг они нужны? Ну вот скажите мне: кому нужна бронзовая медаль? Ей-Богу – кому? Это дерьмо, медалью не считается. За монреальскую Олимпиаду отдал кому-то из приятелей. На, говорю, забирай. Мне она не нужна.
– Тот спокойно положил в карман и ушел?
– Кажется, отказывался. Так я ему насильно всунул: "Забирай. Мне она душу не греет…" Честное слово!
– Смешны вам "уголки славы", которые устраивают дома некоторые спортсмены?
– Так это нормально. Человек достиг, гордится этим. Тут вопрос в чем? Я-то не трудом все это достигал, мне легко давалось. Только начал боксировать – сразу выиграл. Снова, снова, снова… Вошел в сборную СССР, не напрягаясь. А рядом были люди, которые с утра до вечера пахали.
– Такие становятся чемпионами?
– Петя Заев стал. Абсолютно не одаренный боксер. Невысокого росточка – но пахал, как папа Карло. Стал абсолютным чемпионом СССР, вторым на московской Олимпиаде. В общем, добился.
– Недавно разговаривали с Русланом Проводниковым. Тот рассказывал – ему все равно, получает он или бьет сам. Настолько любит сам бокс, процесс…
– У меня все не так. Я страшно не любил, когда меня бьют.
– Как я вас понимаю.
– Не доставляло мне это вообще никакого удовольствия. Если меня бьют – на хрен мне этот бокс нужен? Я пропускал довольно мало ударов, техника хорошая. Есть люди, которые с утра до вечера тренируются – а мне все легко давалось. Сразу начал выигрывать, выигрывать, выигрывать…
– За счет чего?
– Скорости.
ОЛА ВОЗЛЕ ГАДЛИ
– Вы же выросли где-то на краю земли. Из таких деревень дальше Магадана не выбираются.
– Это правда. Мне Магадан и казался главным городом мира. Только до него еще добраться надо было, интернат был в поселке Ола. 75-й год, первая моя "Европа". Спрашивают: "Ола – это где?" А я отвечаю: "Возле поселка Гадля…"
Первый раз из интерната своего приехал в Магадан – от чемпионата России меня отцепили. Зато дали талоны в центральную столовую, на 2-50 набирай что хочешь. Пошел эту столовую искать по городу. Вот это было потрясение.
– Что увидели?
– В интернате кроме редьки не было ничего – а тут кисель! Пирожные! Мне от увиденного и бокс стал не нужен – только б снова в этой столовой оказаться. В парк пошел, а там стадиончик. Люди мяч гоняют в настоящих гетрах и трусах. Тоже чудо. Время спустя в городской бане мне на старика указали: "Гляди, Вадим Козин!" – но меня это не тронуло. Козин и Козин. Время спустя дошло.
– В интернате жизнь жестокая?
– За кусок хлеба приходилось драться. Завоевывать уважение. Но драки были не жестокие. До первой кровянки, ногами не добивали.
– Вспоминаете свой детдом – какая сцена сразу перед глазами?
– Спальня на 18 человек. Звонок на обед. Часов не было – все жили по звонку. Из одного крыла несется в столовую сто девочек, из другого – 120 пацанов. Наперегонки. Зазеваешься – упрут или масло твое, или хлеб.
– Что для вас тогда было счастьем?
– Конец учебного года. Кто без родителей – тех увозили на Барабарку, за две сопки. Перебираешься через реку Олу, через речку Ланковую… От старого поселка оставались пустые дома – мы их занимали и жили как хотели. Принадлежали сами себе, никто не следил!
– Кайф.
– Только ягоды, грибы и рыбалка. Уходили в тайгу. Плавали в диких реках, перебарывали течение. Никто не тонул. Рыбу ловили, икру выковыривали.
– В семьи никого из детдома не забирали?
– Однажды шефство над интернатом взяла какая-то поселковая контора. Каждое воскресенье можно было пойти в гости в семью. Но это быстро закончилось. Нам в гостях одного хотелось дождаться: когда на столе что-то появится. Хорошенько пожрать, смести все сладкое, конфеты по карманам рассовать…
– Общения не получалось?
– Вообще никакого. Так что быстро нас перестали в гости звать. Да о чем говорить, если я в 14 лет впервые узнал вкус помидора!
– Там, в гостях?
– Нет. В 72-м выиграл первенство Дальнего Востока. Заглянул в Барнауле в буфет – а там выдают помидоры со сметаной. Я офигел! Со сметаной, вы представляете? Вот это тоже было счастье. Лучше я ничего не ел. До сих пор помню тот вкус.
– Собственных родителей не видели никогда?
– Отца – ни разу. Мать видел. Она лишена родительских прав. Мне тяжело об этом говорить…
– Вы встречались?
– Несколько раз, уже когда стал соображать. Раз приехала за мной в интернат, была в стельку пьяная. Для меня она была чужой. Время спустя перебрался в Магадан, стал боксировать, поступил в институт… Знал, что она где-то в городе.
– Разыскали?
– Да. Она была в плохом состоянии. Пытался лечить. Вытащил ее из барака, переселил в свою квартиру. Сам уехал в Москву. Всегда помогал деньгами. Когда умерла, приехал в Магадан и хоронил ее. Все.
– Так и осталась для вас чужой?
– Никогда она для меня родной не была.
– Она где-то работала?
– Ну как ей работать? Устраивалась куда-то, потом уходила в запой. Ее выгоняли. Думаю, так было всегда.
– Сами-то вы не пьете?
– Не было у меня такой проблемы. Как-то не идет у меня это дело. Какие бы ни были тяжелые моменты в жизни – не могу напиться, и все…
– Организм не принимает?
– Голова болит. А боксерам вообще пить нельзя.
– Это еще почему?
– Вот у меня – врожденное чувство справедливости. Стоит прикоснуться к спиртному, сразу же просыпается. У многих боксеров так. Молодым говорю: ребята, будете выпивать – обязательно кому-нибудь по башке дадите…
– Была бы у меня такая наследственность – я бы к самому себе прислушивался постоянно: не тянет ли выпить?
– Вот это – правильно! Дурная наследственность – страшная штука. У нас в интернате девяносто процентов ребятишек из неблагополучных семей. В основном, от алкоголиков. Время спустя стал интересоваться судьбами. До моего возраста мало кто дожил.
– Хоть одного друга из того времени сохранили?
– Приезжал ко мне на юбилей Карим Сулейманов. Карим Каримыч, работает в госпитале. До сих пор живет в Магадане. Десять лет учились с ним – и дружили, и дрались… Часами можем вспоминать! На юбилей приехала Галина Васильевна Сторчак, воспитательница моя детдомовская. Вот это был настоящий подарок.
– Ефим Шифрин добрался в Норильск, где прошло его детство. Встречали его торжественно. Так он заперся в туалете и рыдал, нервная система дала сбой. Вы же бывали в Магадане в зрелые годы?
– Часто бываю. Приезжаю в свой детский дом, привожу им что-то. Здание то же, три этажа.Коридоры те же – а запах другой. Это уже не мое родное – а чье-то.
– Самые большие потрясения вашей юности?
– 75-й год, мне лет восемнадцать. Первая поездка за границу – сразу в Лас-Вегас, драться с американцами!
– Могу себе представить.
– Это не описать! Летел-то я в страну, где угнетают черных, убивают, насилуют, нищета… Приехал – и офигел. Летел из Нью-Йорка на двухэтажном Boeing-747. Уже от него офонарел. А в Лас-Вегасе от иллюминации чуть сознание не потерял. В "Паласе" поселили. До сих пор чувствую запах женских духов и сигар, которые меня окутывали!
– Казино?
– Вот в казино так и не зашел. Никогда в жизни не был, даже не знаю, как эти фишки раскладывать.
– С американцами общались?
– Пригласила какая-то полурусская семья. Их родители давным-давно сбежали из Союза. Показывают машину – та и стирает сама, и выжимает… Охренеть можно!
– Разделяю ваши эмоции.
– Тренер мой Юрий Радоняк посмотрел-посмотрел: "Хорошая машина. Но моя лучше…" Я поражен: "Ваша-то как называется, Юрий Михайлович?" – "РЗИ! Радоняк Зоя Ивановна…" Как смеялись!
КАСТРО ПЕРЕДАЛ СИГАРЫ
– Самый тяжелый ваш бой?
– 77-й год. На Кубе Спартакиада дружественных армий. Против нас кубинцы, я в финале попадаю на Анхеля Эрреру…
– Великий человек.
– Двукратный олимпийский чемпион! Разминаюсь у себя в раздевалке, уже перчатки надел. В тоннеле шум, выглядываю – а это Кастро идет! Оказывается, он к своему боксеру всегда перед боем заглядывает. За ним свита – и какой-то французик мне сигару протягивает. Пошутил!
– С боксерами перед боем лучше не шутить.
– Я от сигары не отказался – набрал дыма в рот побольше. Тот по-испански что-то кричит, Кастро оборачивается – в этот момент я выпускаю целое облако дыма!
– Бой после сигары не слишком складывался?
– Вроде в первом раунде хорошо разбирался с Эррерой, и вдруг ка-а-к он мне в печень засадил! Вот бывает такое – удачно попал. Я думал, сейчас умру. Реально умираю! Наверху лампа яркая-яркая, юпитер. Так у меня в глазах этот огонек сужается, сужается – и превращается в крохотную звездочку… Осознаю, что сознание уходит.
– Потеряли?
– На долю секунды потерял. На меня обрушилась полная тишина. Стоило таких трудов не согнуться, не упасть… Заставляю самого себя встряхнуться. Судья ничего не заметил. Вижу, Эррера на меня несется. Снова в печень целится. Попал бы – убил!
– Промахнулся?
– За руку его хватаю, за ногу, за голову, за волосы… Первый раунд выстоял. А потом и бой выиграл. Приносят коробку сигар, говорят – Кастро передал.
– Бывало в вашей жизни, что тошнило после боя от усталости?
– Хм… Бывало. Наизнанку выворачивало. Случалось, противник не очень хороший – а вот не идет бой, и все. Не могу понять, почему! Тот и слабее, и двигается хуже, и медленнее, а не могу уложить его. Цепляется и цепляется.
– Что делать?
– Случай: секундировал мне Агеев Виктор Петрович. Вот не идет у меня бой! В паузе оборачиваюсь: "Слышь, Петрович! Ну что?" Он и сам видит, что не идет. Я выигрываю, но того парня должен был просто убивать. А мне тяжело, пропускаю…
– Что Агеев ответил?
– Слышу вдруг: "В деберц надо уметь играть…"
– Во что?
– Игра такая – деберц. Карты.
– Пошутил?
– Наверное. Я Агееву в этот деберц все время проигрывал. Ну, профессионал. В карты с ним лучше не садиться. Вдруг такое говорит – во время боя!
– Подействовало?
– Хлоп – у меня все в голове переключилось: "Ну да… А причем здесь деберц?" Все дурацкие мысли ушли, разом освежился. Вышел – и начал наворачивать.
– Кажется, еще великий Агеев вам что-то советовал во время боя.
– Это был уже чемпионат СССР во Фрунзе. Говорю: "Петрович, устал я к третьему раунду. Что делать-то?" Тот надо мной склоняется: "Знаешь, что сделай? Соперник будет на тебя наседать. Как почувствуешь, что устал – возьми да и выплюни капу…" – "Ну?" – "Судья капу поднимет, помоет и вставит. Пройдет десять секунд. Потом голову засунь между канатов. Пока тебя выковыривать будут – минута прошла…"
– Сработало?
– Я выигрываю красиво, в одну кассу – хороший бой! Но совет в голове сидит. Дай-ка, думаю, проверю – сработает ли? Выплюнул капу. Так судья бой останавливает и мне показывает: "Первое предупреждение". Петрович, вижу, плечами пожимает: "Не прошло!"
– Случалось, что соперник просто классный – а для вас бой превращается в праздник?
– Был в Советском Союзе замечательный боксер – Витька Демьяненко. Просто уникальный – жесткий, тяжелый, мощный. Но для меня одно удовольствие было с ним боксировать, всегда легко складывалось. Я был быстрее! Демьяненко из категории 57 ушел в 60, чтоб со мной разминуться. Там стал чемпионом страны. Когда встречаемся – о боях не говорим. Но как-то глоток вина он выпил – и вдруг произносит: "Какой же ты был неприятный, хитрый и быстрый…" Все, на этом остановился.
– Я как-то с Валуевым общался. Тот рассказал: "Никогда мне "лампочку" не встряхивали…"
– О чем это он?
– Никогда так не попадали, чтоб сознание поплыло.
– Мне – встряхивали. Хотя нокдаунов не было. Сильнее всего попадали на тренировке. Это же сборная СССР, очень талантливые боксеры. В пару становишься – еще как пропускаешь. Вот точно, "встряхивали лампочку".
– Бывал, что весь бой уступаете – и вдруг решаете все одним ударом?
– Ха! Никогда. Я не такой "бьющий" боксер, чтоб решить одним ударом. Да и вообще боксеры одним ударом не решают. Когда хочешь ударить – никогда не попадешь!
– Как так?
– Да это закон! Обычно попадаешь, когда сам не видишь. Машинально выбрасываешь руку. Потом понять не можешь, как попал. А соперник падает.
– Думать о чем-то на ринге вы успевали?
– 76-й год, та самая проигранная Олимпиада. Боксирую в полуфинале с американцем. До этого выиграл у него же в матче СССР – США. Не слишком яркий соперник для меня. Вот честно, я был сильнее…
– Не сомневаюсь, Виктор Григорьевич.
– Этот бой тоже выигрываю – раз американец получил по печени, нокдаун. Во втором раунде опять попадаю туда же. Вижу, ему больно, он терпит… Думает: упасть? Не упасть? Вот в этот момент я начал размышлять, как буду боксировать в финале: "Да ну его на хрен, напрягаться с этим американцем, добивать его… У меня в финале кореец, левша. Надо как-то под него подстроиться. С ним-то мне что делать?"
– Вы серьезно?
– Абсолютно! На полном серьезе прикидываю: "Раз левша, буду уходить от него в левую сторону…" А бой с американцем продолжается. Все гладенько, додвигался до конца. Ничего он мне не сделал. Стою спокойно. Вдруг поднимают не мою руку.
– Это был один из самых потрясающих случаев судейской несправедливости в истории бокса. Всю бригаду потом пожизненно дисквалифицировали.
– А для меня какой шок – это первое поражение в карьере! Все меня уже поздравили. Да и сам-то я знаю, когда проигрываю, когда – нет. Не фига себе, думаю. Ночь потом не спал. Думал, всегда буду выигрывать – и вдруг такое. А все потому, что изменил собственному стилю. Соберись я – добил бы этого американца, сто процентов.
– Свои после поражения умеют поддеть как никто. Что-то услышали?
– Только сочувствовали. Кто-то говорил: "Тебе надо было ввиду явного заканчивать". Дело-то ясное было. А недавно звонок – тот самый американец Смуни. Приехал на какой-то бой: "Давай срочно в Москву, выпьем с тобой. Я тебе медаль привез обратно!"
– Широкая душа.
– Не поехал я за медалью. Говорю: "Лучше деньгами отдай – за испорченную репутацию, за то, что чемпионом не стал…" Приблизительно насчитал ему – вот столько, говорю, отдай. Но так и не увиделись, он назавтра улетал.
– В 80-м на московской Олимпиаде вы проиграли совсем странно парню из ГДР. Тот вам вообще соперником не был.
– После Олимпиады проходил чемпионат Европы – там я его "убил", конечно. Без вопросов. Но с Олимпиадой особая история – мне пришлось сильно гонять вес. Умолял руководство ЦСКА, чтоб позволили мне перейти в 60 килограмм! Если б не пошло – вернулся бы в 57, без проблем. Мне не позволили – и пришлось перед самой Олимпиадой сбрасывать как никогда в жизни. Это было невыносимо тяжело!
– Понятно, в каком состоянии подошли к бою.
– Полностью выхолощен. Я мог бы и выиграть тот бой. Но не выиграл.
– Боксировали как во сне?
– Нет, все осознавал – но был пустой. Вот как вам объяснить? Нет жидкости в организме. Нет свежести. Никаких желаний. Все на автомате.
– Для кого-то сгонка веса – страшное испытание. Кто-то ночами, без сознания, встает и пьет воду из-под крана.
– Да ну, "без сознания", "пьет"… Все сказки! Я не жрал и не пил. Просто мне было тяжело – я сухой и жилистый, на мне лишнего нет ничего вообще. Вешу 65 килограмм и давай, сжигай до 57! Из ничего! Организм сопротивлялся, не отдает.
– Как удавалось?
– Сам не понимаю. Ближе к соревнованиям вообще ничего не жрешь. Вода очень тяжелая, пить старались меньше. Кому-то вода снится, а мне – никогда.
– В какой момент поняли, что немцу этому Олимпиаду проигрываете?
– Только когда руку подняли. Не мою. Бой-то равный.
– Мне казалось, люди вашего уровня обо всем догадываются по крошечным деталям.
– Я понимал, что бой не выиграл. Но не мог сказать, что сильно его проиграл. Все по решению судей. Судьба! Рожденный ползать…
– Это вы-то – "рожденный ползать"?
– Поймите, призеры Олимпиады – это все ерунда. Ценятся только олимпийские чемпионы. Вот это – цель!
– Как думаете – почему вам Бог этого не дал?
– Я думал об этом… По своим спортивным данным должен был пять Олимпиад выиграть. А не выиграл ни одной. Свыше не дано было. Ездил же великий борец Али Алиев на три Олимпиады – и ни разу не стал чемпионом. Надо философски к этому относиться. Народ меня помнит потому, что по таланту, по данным я опережал многих-многих. Замерить бы скорость реакции – равных мне не было бы. Я догадываюсь, почему не использовал все это на сто процентов…
– Очень интересно – почему?
– В боксе обычно у каждого есть свой конек. Как финт в футболе. Все знают, что Месси будет уходить влево – и никто не может подстроиться. Когда устаешь, этот конек тебя вывозит. А я мог делать все, что угодно. Хоть слева, хоть справа, хоть ногой, хоть головой. Но когда становилось тяжело, вместо природного приема пустота. Не было "коронки". Казалось, все умею – а копни глубже…
Но у меня получается ко всему относиться философски. Не вышло? Ну и хрен с ним. Здесь Господь забрал – значит, дал в другом. У меня вся жизнь как американская горка. Это же интересно – из дерьма – в князи. Из князей – в дерьмо. Я столько интересных людей встречал, уму непостижимо. В той же тюрьме.
– Кто сейчас пришел на ум?
– Шел я по этапу, привезли в Брест. Судили там. Посадили в камеру временного содержания, было нас человек восемь. На одного указали: "Настоящий вор…" Ну, вор и вор, мне-то что. А человек оказался уникальный. Всякому уходящему на суд судьбу предсказывал.
– Угадывал?
– До мелочей. Был среди нас дедушка – накануне суда рассказывал, что вообще ни в чем не виноват. А этот вор его слушал-слушал… Потом говорит: "Да. Счастливо тебе. Спасибо скажи, если не расстреляют". Я охренел!
– Сколько получил?
– Возвращается – 15 лет! Вот клянусь! Второй тоже рассказывает – не слишком виноват. Вор усмехается: "Лет шесть получишь". И в точку – шесть получает. Вот как объяснить?
– Про вас он что говорил?
– Все ему рассказал, на меня смотрит внимательно. "Сядешь, – говорит. – Но тебя-то за что?"
– Когда поняли, что действительно сядете?
– На суде – когда дали шесть лет. Потом срезали до четырех…
– До этого не понимали, что придется сидеть?
– Нет. Думал, до зоны не дойдет – может, отправят куда-то на поселение. Стройки народного хозяйства. Казалось, случится что-то повеселее тюрьмы. А тут дошло: пойду по этапу… Ладно, думаю, надо перетерпеть. Жизнь-то продолжается. Ни истерик, ни отчаяния не было. Спокойно перенес.
– Видели там истерики?
– Да-а! Еще какие!
– Расскажите же.
– Везли нас поездом в Белоруссию, до Орши. Оттуда уже на зону. Со мной много молодых людей было, а один такой бойкий… Все хорохорился: "Да я там! Да покажу, кто я!" Интересно, думаю, – чем это все закончится?
– Чем закончилось?
– Встретил его через полгода – без одного глаза в отряде петухов. "Петушки" мимо проходили, этот среди них. Вот как в жизни бывает, а? Хотел всем показать – и показал.
МУЖИК В КАСКЕ
– До тюрьмы вы с капитанскими погонами на плечах отправились служить в Германию. Это ж счастье для тех времен.
– Я-то, конечно, доволен был. Самое интересное, в 82-м из Германии сорвался в Донецк на чемпионат страны – хотел доказать, что остаюсь лучшим боксером Советского Союза!
– Кому?
– С Лавровым, тренером сборной, не сложились отношения. Тот прямо мне сказал: "Заканчивай…" В смысле – у….й из сборной. Прямо так, внаглую. Нет, говорит, у нас незаменимых. Ну, нет – и ладно. Я уехал в Германию, руководство ЦСКА меня отпустило. А внутри у меня буря. Страшно хотелось доказать, что есть незаменимые.
– Удалось?
– Всех сильнейших обыграл, стал чемпионом СССР. Лавров подходит: "Ну, мы…" Нет, отвечаю. С тобой больше никогда и никуда. Тогда и закончил с боксом.
– Вы реально были сильнейшим боксером СССР?
– Раз выиграл чемпионат страны?
– А по собственным ощущениям?
– Да, я был лучшим! А сборной оказался не нужен – потому что имел влияние на коллектив. Всегда был капитаном, мог встать и сказать. Что в глаза, что за глаза. Лаврову эти речи на собраниях были не слишком нужны. Вслух говорил, что не нравится тренировочный процесс.
– Что было не так?
– Нельзя всю сборную боксеров готовить под одного!
– Под кого?
– Был в сборной его ученик Шамиль Сабиров. Тот движение показал – ушел, показал – ушел. Ударил – снова ушел. Все на технике. Невозможно же, чтоб вся сборная так боксировала, у нас же тяжеловесы! Говорил при всех: "Артем Александрович, люди разные, техника разная. Даже интеллект разный. Разве можно под одну гребенку?"
– Что отвечал?
– Поначалу дискутировали. Потом ему надоело.
– Платили в Германии хорошо?
– Обычная капитанская зарплата. Но у меня был большой плюс – я в СССР ездил регулярно. Оттуда водку в Германию тащили, икру, какие-то лодочные моторы…
– Немцам нужны были советские лодочные моторы?
– С руками отрывали!
– Фотоаппараты, наверное, неплохо шли.
– "Зенит"-то? Тоже раскупали. Мы, спортсмены, постоянно ездили туда-сюда – по деньгам отлично выходило. Уж лучше, чем в мирное время в России. Золотишко возили, кольца какие-то. Только много нельзя было везти. По чуть-чуть. А в Германии уже ждали люди, которые оптом все забирали.
– Чувствовали себя миллионером?
– Никогда я себя миллионером не чувствовал… Машину мог себе купить. Первый "Жигуленок" появился в 75-м году. В ресторан мог сходить. До этого в ЦСКА зарплата была 200 рублей, еще по 200 платили за каждый международный турнир. Так я этих турниров нащелкивал – каждый месяц по одному-два! Больше всех выезжал – и ни одного не проигрывал. Хорошо зарабатывал, что и говорить.
– В Германии вы боксеров тренировали?
– Собрал у себя боксеров – кто чемпионом Европы был, кто олимпийским. Едем в Союз на чемпионат Вооруженных сил – всех выносим! Ни один округ с нами сравниться не мог! Хотя как-то второе место взяли среди округов – так мне досталось от начфиза, полковника. Тот вызвал: "Надо завоевывать! Получил первый разряд – готовься, завоевывай второй. Потом третий…"
– В Венгрии тоже стояла группа советских войск. Там пьянство было повальное.
– В Германии тоже здорово выпивали. Я только приехал – слышу: "Пойдем к мужику, пойдем к мужику…" Что за мужик-то, думаю? Зачем он нам? А это памятник на площади – вроде, шахтеру какому-то в каске. А под ним пивная. Вот там засиживались ребята.
– Вы посиделками в пивной не увлеклись. Что уберегло?
– Что уберегло? Посадили меня за спекуляцию, вот что! Офицеры и особенно офицерские жены спортсменам страшно завидовали. А я для своих боксеров вообще райские условия создал. Вот и начали на меня писать начальнику политотдела: "Спекулянт сам, собрал команду спекулянтов". Факты какие-то приводили. А! Еще и взяточник!
– Это почему?
– Взятка, конечно, серьезная – покормили меня в ресторане. Я парню одному продлил командировку в Германию, тот рассчитался этим ужином. Решили, что вятка. Потом этот пункт из обвинения убрали – решили, что несерьезно…
– В какой момент?
– Когда я уже сидел. Зеки узнали, что мне на суде предъявлялось, – один тут же сел и за меня письмо накатал. Протягивает бумажку: "На, тебе сразу срок скинут…" И точно! Вскоре ответ: пора мне на условно-досрочное уходить, два года срезали. Так уехал я с зоны.
– Про зону мы еще поговорим. В Германии с начальством отношения надо было выстраивать?
– Мне казалось, я выстроил: ты мне, я – тебе. Старался не обижать ни себя, ни его. Показывал результат… Я не знаю, правда! Получилось как-то не так. С арбитрами на соревнованиях, думаете, не надо было отношения выстраивать?
– Даже на армейских соревнованиях?
– Разумеется. Приезжают команды 12 округов, а судят гражданские. Где-то объективно, где-то – нет. Значит, судью надо в ресторан сводить, напоить: "Ребята, выиграл боксер – дайте победу. Не выиграл – не давайте…"
ГЕСТАПО
– Но попали вы не на лодочных моторах и даже не на кольцах. На фарфоре, кажется?
– Обыкновенный магазин, в котором продавались фарфоровые статуэтки. Договариваешься с немцем, хозяином, отдает тебе дешевле. Ты ему за это привозишь что-то другое. Простейший бизнес. Ко мне немцы отлично относились, помогали во всем. Наша команда тренировалась с ними. Спарринги устраивали. Лучший мой тогдашний друг – Фриц Здунек, тренер Кличко. Я в Шверине служил, а он там жил. В Германии нам эти статуэтки в копейки обходились – а в Союзе разлетались за большие деньги!
– Большие – это сколько?
– Раз в пять-шесть дороже. Главное, таможня вскрывала наши чемоданы – понять не могла, что делать с этими статуэтками. Во внутренних инструкциях многое учитывалось – даже сколько магнитол можно ввезти, которые для нашей "Волги" подходили. А про фарфор – ни слова. Вот мы и возили туда-сюда.
– Как же вы попались?
– Был у меня боксер, армянин Сурен. Чудил страшно – то в полицию попадет, то еще что-то. У меня одни проблемы из-за него. Начали ругаться с начфизом. Я говорю, этот спортсмен не нужен, надо отправлять домой – а мне в ответ: "Он останется!" В конце концов мне устроили подставу.
– Как?
– Когда дома не было, принес этот армянин фарфоровую статуэтку, оставил.
– Будто взятка?
– Ну да. А потом среди ночи является патруль – и начинают обыск. Будто гестапо. Не очень приятно вспоминать. Для меня шок!
– Русские офицеры обыскивали?
– Русские, конечно. Не немцы же.
– Вы понимали, что ищут не просто так – и обязательно что-то найдут?
– Да все понятно – ясно, спекуляция была. Ну, найдут и найдут. Хотя страшновато. Да и офицер, который процессом командовал, со мной разговаривал по-хамски…
– Следователь тоже без тепла отнесся?
– У следователя пенсне – вроде как у Берии. Тот ироничный, сразу говорит: "Не тревожься. Сколько-то тебе дадут, но живой останешься. Не расстреляют". Все старался меня поддеть – то так, то эдак. Мне это надоело: "Слышь, ты что от меня хочешь? Что издеваешься? Тебе это удовольствие доставляет?" Тогда чуть остепенился.
– Очные ставки у вас были?
– Вот с этим армянином. Того долго искали, откуда-то привезли… Вот ему, казалось, совсем дурно было. Тяжело!
– Испуганный?
– Скорее – потерянный. Я выглядел гораздо лучше – хотя на очную ставку меня приводили из камеры. Достоинство сохранял. А ему не по себе.
– Больше в жизни не встречались?
– Никогда. И не хотел. Да и ему, думаю, не слишком хотелось со мной встречаться. Никакой злости у меня к этому парню нет. Дай Бог ему здоровья. Я с честью и достоинством из тюрьмы вышел. Никому не сделал плохого, испытание выдержал. Горжусь и не жалею.
6 ЛЕТ
– Помните, как на суде прозвучало – "6 лет"?
– Вот это очень хорошо помню. Сразило, конечно… Хотя просили-то вообще восемь лет. Все как во сне. Говорят, что я спекулянт и нарушал закон – но все понимают, что каждый в этом зале спекулянт. Любой хоть раз нарушал закон. Все спекулянты!
Эти шесть лет мне были заранее начертаны – но как раз на суде я чувствовал некую жалость. В интонациях, в словах скользило: ну как могло случиться? Почему тебя-то? А тогда как раз Андропов начал борьбу с нетрудовыми доходами, директора "Елисеевского" расстреляли… Судья смотрит на меня, в глазах: "Вот ты боксер. Как тебя-то занесло в это?" А в моих глазах ответ: "А сам ты не спекулянт? Никогда ничего не продавал?"
– Но произносили вслух вы другое?
– Говорил другое: "Ах, какое несчастье. Я не хотел! Но теперь-то осознал". Раз так – получай шесть лет. Осознал и поехал.
– Дорога в колонию – испытание?
– Тяжелая дорога! Что такое пересылка? Троица с собаками тебя ведет до тюрьмы. Сидишь до следующего вагона. Вокруг чужие люди – я никого не знаю, меня никто не знает. Трое суток проходит – снова тебя куда-то добрасывают. Снова новые люди. Хотелось уже скорее на зону.
– К чему особенно тяжело привыкнуть в колонии?
– Личной свободы никакой. Это сложно.
– Провоцировать вас на конфликт начали сразу?
– Добрался я до зоны, все замки щелкнули за спиной. Завели меня в хозблок. Там все сбривают с тебя, выдают робу. Принимаю вещи – и тут заходят два здоровых парня. Тоже в робах, но каких-то приталенных. Как-то хорошо на них робы сидели, да и вообще – холеные. На меня указывают: "Это кто?" – "Новенький прибыл…"
– А дальше?
– Поворачиваются ко мне: "Так, новенький! Собрался и пошел камни грузить!" А во мне после переездов сил никаких. Думаю: как это они себе это представляют? Я им что, пацан, что ли? Отвечаю: "Тебе надо – иди и грузи". Сейчас, думаю, завяжется что-то. Скажут – только прибыл и сразу драку устроил.
– Случилась драка?
– Нет. Спокойненько удалились. Чистейший "пробив". Знают, что пришел боксер Рыбаков – пошли смотреть.
– Вся зона знала, кто приехал?
– Да конечно. Слухи-то моментально разносятся. Вот так я сразу заявил о себе: ребят, все принимаю. Но не надо мне хамить.
ПИСТОЛЕТ В БОК
– Первый настоящий конфликт когда случился?
– Да что о геройстве говорить? Дал одному по башке… Был у нас нарядчик, негодяйский негодяй. Про каждого докладывал хозяину, но это еще ладно. Людям передачи привозили – так он половину себе выгребал! Почти все отнимал!
– Куда девал?
– Сжирал. Может, отдавал своим, приблатненным. Все же не сожрешь. А меня это страшно возмущало.
– Можно понять.
– Сначала говорил ему: "Тебе не стыдно? Для пацанов старухи на последние деньги дачки эти собирают…" Мне в ответ: "Сожру тебя здесь!" Ага, думаю. Интересно – как сжирать меня собирается?
– Что придумал?
– Сам-то провоцировать меня побаивался, а всякую шпану засылал. Один заходит в мою комнатку при цехе – начинает по-хамски разговаривать. Открыто идет на конфликт. Такого наговорил, что и ему уже деваться некуда – и меня тоже. Настолько нехорошие слова произнес, что я понимаю: если ему сейчас по башке не дам – для меня ж..а настанет…
– Врезали?
– Ка-а-к дал ему в подбородок! Тот не ожидал. Отлетел к двери, та открывается – а на пороге человек пять с кольями, палками какими-то. Рассчитывали, драка начнется – они на звук сразу заскакивают. А тут видят – отлетел человек. Нокаут. Как-то сразу отпало желание со мной драться. Отступают по шажочку назад – а этот так и лежит.
– Продолжения не было?
– Через день у меня суд – и ушел на условно-досрочное.
– А если б не ушли?
– Что гадать? Я говорю, как было. Вот вам история в тему. Классе в девятом нас, детдомовских, возили на Камчатку. В Кроноцкий заповедник. Карабкались по горам к потухшему вулкану, на плато. В этом вулкане вода. Кажется, Ключевская сопка, гейзер бил раз в сутки.
– Горячей водой?
– Кипятком. Как начинает бить – мы заскакиваем в воду и купаемся, пока не станет совсем горячей. В центре здоровый камень. Так я однажды выскочил не на берег, а на этот камень. Кипяток подступает… Е! Понимаю – до берега уже не добегу!
– Кошмар какой.
– Вот-вот сгорю по пояс. Все вокруг в кипятке. Туман от горячей воды, на пятках стою. У меня ужас, паника! На берегу тоже бегают, орут: "Сейчас веревку кинем…" – а что мне с этой веревки? Осталось до ног сантиметров тридцать – вода остановилась, начала спадать.
– Вот это чудо.
– Прибежал мужичок, который отвечает за порядок в заповеднике. Как же меня избил! Я насилу вывернулся – а он голосит: "Дебил! Раз в две недели камень не закрывается!" Оказывается, я попал на тот самый день. Это к вопросу, что могло бы быть… Вот что об этом думать?
– Вы правы.
– Или еще один случай. 90-е годы, еду по Москве на машине. Какой-то ужас – снег, слякоть… Тихонько-тихонько еду. Обгоняет меня какая-то "шестерка". Сержантик из нее указывает палкой – мол, остановись. Ладно, торможу. Смотрю, два дебила выходят. В милицейской форме, но что-то в них не так. Вот непохоже!
– Это пострашнее гейзера.
– "Документы!" Я смотрю ему в глаза: "А твои документы?" Второй усмехается: "Да ты разговорчивый…" – и пистолет в бок мне. Вот здесь чувствую – ствол-то настоящий. Садятся в мою машину по бокам. Вертеться бесполезно. Давай, говорят, документы и ключи от машины. Да не проблема, забирайте. Но понимаю: ведь застрелят…
– Сто процентов.
– Потом бросят в снег – найдут весной. Начинаю разводить: "Ребята, вы же бандюганы. Давайте старшему сейчас позвоним. Хоть Графу, хоть Отари Витальевичу…" – "Слышь, закрой рот!" Я с другой стороны захожу, спонтанно: "Ребята, вы же боксеры!" Пауза. Один смотрит: "Кто из нас боксер?" – "Да я Рыбаков, боксер!"
– Это и спасло?
– Кто-то из них что-то слышал. Насторожился: "Залитуева знаешь?" – "Знаю!" – "Баранникова?" – "Знаю! Улан-Удэ!" Понимаю – эти тоже из Улан-Удэ, буряты. Короче, меня отпустили. Через пару месяцев открываю "Московский Комсомолец", там расписано: обезврежена банда, 7 трупов на счету. Убивали, забирали машину, продавали. 7! А я мог быть восьмым.
– Последний день в тюрьме. Положено проставляться?
– Да ничего там не положено – хотя у меня возможность была. Ко мне хорошо отрядники относились.
– Это кто?
– Ну, офицеры. На зоне интеллектуальных людей не так много, а я вдобавок еще и спортсмен. Со мной побеседовать можно. Особенно с одним старшим лейтенантом сдружились, тот сигареты мне приносил, с удовольствием помогал: "Слушай, останься еще ненадолго. Вообще не с кем поговорить…"
– С жуткими людьми вас тюрьма познакомила?
– Да еще какими… Один гражданин шесть человек застрелил. Я думал, ослышался: "Сколько-сколько?" – "Шестеро…" Шесть солдат и офицера!
– Вот это знакомство.
– Спрашиваю его: "Может, ты сумасшедший?" – "Нет, – отвечает. – Нормальный я". Действительно, соображал. В шахматы его научил играть. Допытываюсь: "Как ты мог живого человека застрелить?!" – "Да вот как-то…"
– Удивительно интеллигентные люди там попадались?
– Библиотекаря помню – у того медалей и орденов на всю грудь, воевал на Белорусском фронте. Настоящий вояка!
– Тоже кого-то завалил?
– Руководил банком. Упер столько денег, что выписали ему лет пятнадцать. У нас диалоги случались: "Выйду, у меня денег во!" – "Доживи сначала!" – "Да, дожить хотелось бы…" Все интересовался амнистиями к очередному 9 мая. Даже интересно – дожил или нет.
– Действительно, интересно.
– Тогда еще настоящие фронтовики были живы. В интернате был у нас учитель музыки Петр Николаевич, на баяне играл. Не знаю, как его держали при детдоме, он все время пьяный был. А мы шутили – то ножку у стула подломим, то водой обольем, то шнурки на ботинках свяжем. Тот не мог ни встать, ни сесть. Издевались!
Про войну никогда не рассказывал. Хотя мы слышали, что прошел от 41-го года до Японии. А однажды 9 мая надел наш Петр Николаевич ордена. Боже мой! Я такого в жизни не видел!
– Много?
– Вся грудь! Подхожу к нему, а он уже под хмельком. "Петр Николаевич, расскажите про войну. Драка штыковая, как в атаку ходили…" Что пацану-то интересно? Тот задумался – потом говорит: "Знаешь, что на войне самое тяжелое? Танкисты приедут – гусеницы за ними вычищать. Потому что дышать невозможно. Все на жаре воняет, разлагается. А в этих гусеницах части тел увязли – где голова, где руки. Вот это просто мрак. Не люблю войну…"
– Жуткая история.
– Меня эта история сразила. Больше Петру Николаевичу шнурки не связывали, воду на него не лили.
"ГЛАЗКИ ПЕРЕВЕРНУЛИСЬ"
– Потрясающий боксер Агеев тоже отсидел. Я слышал – его на зоне едва монтировками не забили.
– Мне не рассказывал. Агеев – уникальный человек. Я второго такого не знаю. Невероятная интуиция, откуда-то сверху ему это приходит. Есть люди гениальные по природе своей. Как-то начинаю: "Вот мне подсказывали…" – Агеев прерывает: "Тебе не надо подсказывать. Подсказывать – только мешать!" Точно в цель!
Как-то разыграл его. Даже удивительно, что Агеев со своей интуицией купился. В финале чемпионата страны боксировать мне с молодым парнем, довольно способным. Но я-то знал, что до меня не дотягивает. Бой вечером, а днем сидим и обедаем вместе с Агеевым. Наливаю себе шампанское. Делаю вид, что выпиваю – а сам под стол выливаю. Одну рюмку, другую… Агеев подходит: "Ты меня совсем не уважаешь?" – "Очень уважаю. Иначе водку бы пил…"
– Реакция у Агеева была такая – воробья поймал на лету.
– Про кукушку говорили, про воробья. Сказки!
– Был боксер, чьей реакции вы поражались?
– Лемешев!
– Выдающийся забытый боксер. Олимпийский чемпион Мюнхена, умер молодым.
– Это был какой-то невероятный человек. Я никогда не видел боксера, который так бил бы с правой. Он вообще не размахивался!
– Ручки у него были тоненькие-тоненькие. Казался физически слабым.
– Я со своим ростом его мог побороть. Схватить и уложить. А на ринге Лемешев ткнет с правой – человек падает, нокаут. Понятия не имею, как у него это получалось. После боя пропадает, пьет три дня. Является на тренировку, начинаем тестировать всех на скорость реакции, еще на что-то. Лемешев – везде первый!
– Кроме силы удара?
– Силы вообще никакой. Когда у нас замеряли мощь удара, Лемешев занимал последнее место. Но как-то ловил ту долю секунды, когда человек к удару не готов.
В 75-м на "Европе" кому-то он вот так не напрягаясь ударил. Нокаут. А Славка никогда сильно не радовался, не прыгал. Зато пошутить мог. Говорю: "Слав, вот же ты ему попал…" – "Да, у него глазки перевернулись".
– Как мило. Вы Лемешева пытались вытащить, когда запил?
– Как-то мы с Игорем Высоцким прилетели из Магадана, звоним Лемешеву. Жена берет трубку: "Где Слава?" – "Не знаю" – "Когда придет?" – "Не предупреждал. Но ушел неделю назад, за сигаретами…"
– С какого-то момента его, олимпийского чемпиона, стали поколачивать средненькие боксеры. Вы это видели?
– Видел.
– Как это выглядело?
– Ну, как… Пропускал удары – падал. Я видел, как Лемешев ввиду явного проигрывал в 76-м году. Смотреть на такое – приятного мало.
– В последние годы жизни работал озеленителем, могильщиком…
– Это тоже видел. Я же его в Германию к себе вытащил. Сам был главным тренером, а Лемешев числился при мне. Не боксировал он там ни разу, хоть в ведомости был прописан как боксер. Взял, только чтоб его как-то поддержать. Там Лемешев тоже пил безбожно, а я сделать ничего не мог. Не трогал его, только об одном просил: "Слава, ты пей, только не попадайся руководству на глаза".
"НА ПОЛУ ТРУПЫ, А ЮРА ИХ МОЕТ…"
– Сейчас бокс к вам во сне возвращается?
– Мне сны вообще не снятся. Или я их не помню. Провал, пустота. Но историю одну расскажу. Был у меня во Владивостоке приятель – Юра Шаламов. Верховодил в блатной верхушке. Мне сильно помогал.
– Господи. Чем?
– Я тогда перегонял машины с правым рулем и продавал. Юра по-товарищески помогал дешевле их брать. Однажды рассказывает мне – собрался в Москве открывать казино. За свои деньги отправляет на учебу пару своих людей, покупает столы, оборудование…
– Вам что предложил?
– Попросил подержать у себя дома крупную сумму денег. Нет вопросов, отвечаю. Только я с женой и дочкой вот-вот уезжаю в круиз на теплоходе "Шаляпин". В 90-е годы круто считалось.
– Деньги отдал?
– Да. Мне, говорит, не к спеху, пусть лежат. Уплыл я, а через неделю сон: на полу лежат трупы, а Юра их моет. Окликаю – оборачивается, улыбается: "О, ты меня вспомнил!" Крепко обнял, я прямо почувствовал пальцы на спине, и пошел. Окликаю: "Юра, стой, стой!" Тот оглядывается: "Мне было с тобой очень комфортно. Хорошо, что мы встретились. У меня все хорошо. А деньги отдай…" – и называет фамилию, телефон. Все во сне!
– Как интересно.
– Я проснулся – хватило мозгов сразу записать все, что услышал. Впервые в жизни запомнил сон. Плаваем дальше. Когда вернулся в Москву, новость – Юру-то убили. А труп нашли в тот самый день, когда он мне снился. Нашли где-то в парке ранним утром. А я думаю: что мне с телефоном-то этим делать?
– Позвонили бы.
– Я и позвонил. Попадаю на того человека, которого Юра во сне назвал! Хочешь верь, хочешь – не верь…
– Я верю.
– Говорю: "Юра тебе передал кое-что, ты загляни ко мне" – тот приезжает. Все ему отдаю. "Откуда меня знаешь?" – "Юра говорил…" Не буду же рассказывать, при каких обстоятельствах.
– Много было денег?
– Целый пакет. Я не пересчитывал.
– Больше вещих снов в вашей жизни не было?
– Кроме этого, я только один запомнил. Года три назад. Даже интересно – сбудется или нет. Дочь ждала ребенка, еще не знал, внук у меня будет или внучка.
Вдруг снится: стоит здоровый парень. Я понимаю – это мой внук, знаменитый хоккеист. Возле него суетятся журналисты: "Скорее едем на телевидение, вас все ждут…" – "Я деда с собой возьму" – "Забирайте кого хотите…" Он берет меня за шею и тянет за собой. Сейчас внуку два года. Буду ждать. Надо дожить – любопытно же!
ПЕРЕСТРОЙКА, ПЕРЕСТРЕЛКА
– Хоть чему-то вас тюрьма научила?
– Ничему она научить не может. Человеческие качества там проявляются быстрее, это правда. Все очень тесно. Если ты дерьмо – раскусят тебя моментально. Защитить свою честь сможешь, только если будешь искренним. А сейчас кругом лицемерие и ложь. Это меня просто убивает. Целое поколение идет в никуда!
– Татуировок у вас после тюрьмы не осталось?
– Да нет… Я что – идиот? Это молодые делают, а я жизнь повидал.
– В Москву вы вернулись в 88-м. Совсем другая страна?
– Не то слово. Перестройка, перестрелка… Надо было себя в чем-то искать. Сложновато!
– Возвращается с зоны такой человек. Вы же просто находка для всяких группировок…
– Это вы в точку. Еще какая находка.
– Пытались втянуть?
– Разумеется. Неизвестно, чем бы моя жизнь закончилась, если б подписался на эти дела. Сначала-то отправился в федерацию бокса. У меня опыт, знания, могу помочь. А там слышу: "Ты сюда больше не приходи…"
– Ого.
– Вот именно. Ладно, отвечаю, не приду. Устроился тренером. А мог выбрать другой путь.
– В группировках тогда платили зарплату. Все было почти официально.
– Да не зарплату, а от дохода. Но… Не мое это! Я столько этих блатных видел в своей жизни, столько с ними разговаривал… Все это настолько тупое и никчемное, показное… Ни души там нет, ничего. В основном собран мусор. Как мне себя там найти?
– Колония подарила вам хоть одного друга?
– Нет. Даже случайно никого оттуда не встречал. Тяжелая мужская жизнь, попадать туда не надо.
– Ничего хорошего?
– Там абсолютно делать нечего. Если уж попал – надо сохранить достоинство, характер и силу. Пройти это испытание, раз уж Господь послал.
– Неожиданные письма с воли случались?
– Вызывает меня вдруг Гертман, начальник колонии. Письмо в руках вертит: "Вы вообще кто такой? Космонавты вам пишут…" Да так, отвечаю. Боксом когда-то увлекался. Оказывается, письмо пришло от космонавта Поповича. Мы с ним общались, он был президентом федерации бокса.
– Семья вас ждала?
– Ну да. Передачи были.
– После тюрьмы и в семье у вас не очень складывалось. Даже переехали в какую-то коммуналку, жили один…
– Было такое. Тяжелое время, только Господь вывел.
– Потерять старую семью легко. Вернуться в нее же – почти невозможно. Кто сделал первый шаг?
– Дочка. Ей было лет шесть-семь. А потом как-то наладилось, всю жизнь прожил с одной женой.
– Это правда, что всякому боксеру приходилось применять навыки на улице?
– Мне приходилось.
– Тогда рассказывайте.
– В Москве случилось. Я задом сдавал на машине, парня с девушкой немножко обрызгал. Слякотно было. Выхожу: "Девушка, вы меня уж простите, не хотел…" А парень здоровый такой – на меня попер, еще матом-перематом. Отвечаю: "А ты вообще иди отсюда. Я с девушкой разговариваю". Послал его прямо при барышне. Дверь машины захлопываю, в одной руке батон хлеба, в другой – бутылка молока. А парень подходит и бьет меня!
– Попал?
– Я нырочек делаю – от удара ушел. А скользко, он промахнулся – рухнул в грязь. Вскакивает и с другой руки бьет. Я снова нырочком ухожу. Тот опять проворачивается и падает!
– Какой неугомонный.
– До него понемножку доходит – что-то не то. А я девушке бутылку молока протягиваю. Подержи, говорю, сейчас моя очередь… Но чаще бывает по-другому. Гуляю с внучкой, а по двору гоняет грязная "шестерка". Какой-то дурачок, думаю. Покрутил у виска. Думаю, там не заметят. А те – по тормозам! Выскакивают три восьмиклассника: "Тебе, дед, по ушам надавать? Проблем захотел?" Отвечаю: нет, ребята, не хочу ни проблем, ни по ушам. Езжайте дальше.
БРОНСОН
– Самый колоритный в вашей жизни поворот – возвращение в бокс. Что это было по ощущениям?
– Гитман, бывший мой тренер, в Канаду эмигрировал – и меня потащил: "Поехали…" – "Ты с ума сошел? Я уж забыл, что такое бокс!" – "Едем. Я тебя знаю лучше, чем ты сам". Вот там и случился расцвет. Там-то я был красавец. Это было возвращение в старую жизнь – где мне когда-то было хорошо. Где я был нужен. А после стал не нужен никому. Болтался, не понимая, кто я и где. Вдруг снова нащупал фундамент! Цель проявилась!
– Долго приводили себя в порядок как боксера?
– Через полгода практически восстановился. А через год был лучше всех. Сам себе нравился! Когда вышел на ринг в Майами – будто родился заново. За плечами столько всего, – и вот снова я здесь и снова победитель. Это был феноменальный подарок от судьбы. Я понял, как жить дальше.
– Еще до боя знали, что с этим негром справитесь?
– Я был уверен в себе на миллион процентов!
– Хотя тот обещал вам перед боем – убьет, мол.
– Ну, обещал. Мог что угодно обещать. Кстати, он был первым, кто что-то начал говорить перед боем. Но в тот момент у меня никто не выиграл бы. Я уже тогда знал, что больше никогда такого эмоционального подъема не испытаю. Даже не от победы на ринге, а от победы над самим собой. Все шло к тому, что или в тюрьме сгнию, или затопчут, или бандиты подомнут. Я победил все! Себя!
– Голливудская история.
– Негр падал, вставал, я снова его бил… Он валился – я орал по-русски: "Вставай! Давай побоксируем!" Мне так хотелось, чтоб он не упал насовсем! Поднимался все тяжелее и тяжелее. Потом не встал.
– Вам хотелось не просто выиграть – а эффектно?
– Об этом я точно не думал. Помню момент: в самом начале боя справа пролетает такой тяжелый кулак… Надо же, думаю, справа хорошо может попасть. Буду внимательнее.
– Американцы оценили?
– Я только приехал – слышу со всех сторон: "Бронсон, Бронсон…" Оказывается, про меня. Я понять не мог, что за Бронсон. Потом кино посмотрел – и точно, похож. Ну, Бронсон и Бронсон. Что поделаешь.
– Сколько за тот бой получили?
– Тысячи две. Может, три. Небольшие деньги. Выиграл в другом!
– В чем?
– Меня полюбили американские боксеры, канадские. Люди, которые готовились к боям за звание чемпиона мира, стали приглашать на спарринги. Неважно, какая весовая категория. Где я только ни дрался – Лас-Вегас, Нью-Йорк, Чикаго, в Торонто меня заказывали… За каждый раунд платили 100 долларов!
– Сильно.
– 12 раундов отработал – получи 1200. Сколько я этих боев провел, денег скопил!
– Что им нравилось?
– Что я их лупил. Каждому со мной было тяжело – я шустрый. С каждым дрался в полную силу. С Бреландом, чемпионом мира, бился, тот со мной ничего сделать не мог. Не получалось, злился… Зато после такого к любому сопернику готов.
– Что ж сами не остались в профессиональном боксе?
– Гитман рассчитывал, что останусь. Но я ответил: "В 33 года чемпионами не становятся". Надо снова пройти огромный путь, меня не хватило бы. С каждым годом скорость уменьшается.
– Вы попробовали профессиональный бокс. Приехали бы раньше – закрепились бы там?
– Честно говорю – не могу понять. Я провел в профессионалах один бой – мне было комфортно. Сегодня точно не маялся бы среди любителей долго, ушел бы сразу в профессионалы. Готовился не в России, а в Америке.
ИСКАЛИ ВСЕМ КИТАЕМ
– В какой-то момент оказались вы вдруг главным тренером сборной Китая по боксу.
– Ой, это было интересно! Занимался во Владивостоке машинами, появлялся в их Спорткомитете. Слышу: "Хотим тренера найти для китайской сборной". Те-то рядом, попросили. Мне вдруг стало дико интересно. Спрашиваю: я-то чем не тренер? Поеду!
– В Шанхай?
– Сначала в Харбин. Сразу понимаю – переводчик ни хрена не соображает. Китайцы стоят, посмеиваются надо мной. Привезли, думают, какого-то…
– Несерьезно восприняли?
– Абсолютно. Выдергиваю из строя самого тяжелого: "Иди сюда!" Сам одеваю перчатки, его заставляю. Сразу понятно стало, что боксер он невысокого класса. Китайцы улыбаются: ты же маленький! Куда ему с тобой?! Я через переводчика втолковываю – бой в полную силу. Остальные пусть смотрят. Как я начал бить этого китайца! Как он у меня начал кувыркаться! Получай – по печени!
– Как отреагировали?
– Китайцы у меня после этого как мыши были. Ленивые, правда. Харбин через два месяца занял первое место среди юниоров, а меня в Шанхай перевели. Платили не миллиарды. Просил, чтоб семью перевезли, – отказывают наотрез. Ну, я и сбежал оттуда.
– Звали назад?
– Раза три приезжали. Уже на все были готовы. Золотые горы? Пожалуйста. Семью привезти? Нет проблем.
– С языком разобрались?
– Олимпиада в Пекине, я поехал на студию что-то для России комментировать. Китаец обратно меня отправляет, пишет адрес гостиницы водителю. Тот привозит не туда. Вижу – не моя гостиница! Тот показывает бумажку: "Твоя, твоя!" Ладно, снова повез – опять не туда. Вот собака! Я орать на него начал: "Ты дурак, что ли?!" Снова едем – снова не туда. Выхожу, обошел с другой стороны – надо же, моя… Так неудобно…
Как-то взял ключи у директора базы, завел его машину и сам поехал. Заблудился – всем Китаем меня искали.
– Нынешняя ваша жизнь – это что?
– Был вице-президентом федерации бокса России. Прошли выборы – меня не оставили. Пришли более молодые, талантливые люди. Более организованные, наверное. А я устарел. Ради Бога – пошел другим путем.
Когда-то просили поработать в "Сибуре", там зал хороший. Три-четыре человека ходили постоянно, тренировал их. Получал огромное удовольствие от общения. Раскрепощенные, живые, яркие люди. Потом они переходили в "Газпромнефть" – и меня пригласили. Поехали, говорят, будешь советником.
– Переехали в Питер?
– Да, всей семьей. Хотя в Москве квартира осталась, мы ничего не продавали. Мне здесь весело и интересно. С талантливыми-то людьми.
Санкт-Петербург - Москва