пятница, 11 сентября 2020 г.

Илья Эренбург

 Как скучно в «одиночке», вечер длинный,

А книги нет.

И плакать хочется,

Но я мужчина,
И мне семнадцать лет.

Я, «Марсельезу» напевая,
Ложусь лицом к стене.
Но отдаленный гул трамвая
Напоминает мне,

Что есть Остоженка, и в переулке
Наш дом,
И кофе с молоком, и булки,
И мама за столом.

Темно в передней и в гостиной,
Дуняша подает обед…
Как плакать хочется! Но я мужчина,
И мне семнадцать лет…

(С) Илья Эренбург

понедельник, 1 июня 2020 г.

ВиМ 1-1-15 Беседа Шиншина и Берга


В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на отоманке между двумя курившими и разговаривавшими соседями. Граф сам не курил и не говорил, а наклоняя голову, то на один бок, то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой.
Один из говоривших был штатский, с морщинистым, желчным и бритым худым лицом, человек, уже приближавшийся к старости, хотя и одетый, как самый модный молодой человек; он сидел с ногами на отоманке с видом домашнего человека и, сбоку запустив себе далеко в рот янтарь, порывисто втягивал дым и жмурился. Это был старый холостяк Шиншин, двоюродный брат графини, злой язык, как про него говорили в московских гостиных. Он, казалось, снисходил до своего собеседника. Другой, свежий, розовый, гвардейский офицер, безупречно вымытый, застегнутый и причесанный, держал янтарь у середины рта и розовыми губами слегка вытягивал дымок, выпуская его колечками из красивого рта. Это был тот поручик Берг, офицер Семеновского полка, с которым Борис ехал вместе в полк и которым Наташа дразнила Веру, старшую графиню, называя Берга ее женихом. Граф сидел между ними и внимательно слушал. Самое приятное для графа занятие, за исключением игры в бостон, которую он очень любил, было положение слушающего, особенно когда ему удавалось стравить двух говорливых собеседников.
- Ну, как же, батюшка, почтеннейший Альфонс Карлыч, - говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые народные русские выражения с изысканными французскими фразами. - Вы рассчитываете иметь доход с казны, с роты доходец получать хотите?
- Нет-с, Петр Николаич, я только желаю показать, что в кавалерии выгод гораздо меньше против пехоты. Вот теперь сообразите, Петр Николаич, мое положение...
Берг говорил всегда очень точно, спокойно и учтиво. Разговор его всегда касался только его одного; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем-нибудь, не имеющем прямого к нему отношения. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как скоро разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием.
- Сообразите мое положение, Петр Николаич: будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, - говорил он с радостною, приятною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него было очевидно, что его успех всегда будет составлять главную цель желаний всех остальных людей.
- Кроме того, Петр Николаич, перейдя в гвардию, я на виду, - продолжал Берг, - и вакансии в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом, сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот тридцати рублей. А я откладываю и еще отцу посылаю, - продолжал он, пуская колечко.
- Баланс установлен... Немец на обухе молотит хлебец, как говорит пословица, - перекладывая янтарь на другую сторону рта, сказал Шиншин и подмигнул графу.

Граф расхохотался. Другие гости, видя, что Шиншин ведет разговор, подошли послушать. Берг, не замечая ни насмешки, ни равнодушия, продолжал рассказывать о том, как переводом в гвардию он уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу, как в военное время ротного командира могут убить, и он, оставшись старшим в роте, может очень легко быть ротным, и как в полку все любят его, и как его папенька им доволен. Берг, видимо, наслаждался, рассказывая все это, и, казалось, не подозревал того, что у других людей могли быть тоже свои интересы. Но все, что он рассказывал, было так мило-степенно, наивность молодого эгоизма его была так очевидна, что он обезоруживал своих слушателей.
- Ну, батюшка, вы и в пехоте, и в кавалерии, везде пойдете в ход; это я вам предрекаю, - сказал Шиншин, трепля его по плечу и спуская ноги с отоманки.
Берг радостно улыбнулся. Граф, а за ним и гости вышли в гостиную.

воскресенье, 3 мая 2020 г.

Александр Зиновьев

Пройдет еще немного лет.
И смысл утратят наши страсти.
И хладнокровные умы
Разложат нашу жизнь на части.
На них наклеят для удобств
Классификаторские метки.
И, словно в школьный аттестат,
Проставят должные отметки.
Устанут даже правдецы
От обличительных истерий
И истолкуют как прогресс
Все наши прошлые потери.
У самых чутких из людей
Не затрепещет сердце боле
Из-за известной им со слов,
Испытанной не ими боли.
Все так и будет. А пока
Продолжим начатое дело.
Костьми поляжем за канал.
Под пулемет подставим тело.
Недоедим. И недоспим.
Конечно, недолюбим тоже.
И все, что встанет на пути,
Своим движеньем уничтожим


вторник, 7 апреля 2020 г.

Саша Чёрный «Бессмертие»


Бессмертье? Вам, двуногие кроты,
Не стоящие дня земного срока?
Пожалуй, ящерицы, жабы и глисты
Того же захотят, обидевшись глубоко...
Мещане с крылышками! Пряники и рай!
Полвека жрали — и в награду вечность...
Торг не дурен. «Помилуй и подай!»
Подай рабам патент на бесконечность.
Тюремщики своей земной тюрьмы,
Грызущие друг друга в каждой щели,
Украли у пророков их псалмы,
Чтоб бормотать их в храмах раз в неделю...
Нам, зрячим, — бесконечная печаль,
А им, слепым, — бенгальские надежды,
Сусальная сияющая даль,
Гарантирóванные брачные одежды!..
Не клянчите! Господь и мудр, и строг, —
Земные дни бездарны и убоги,Не пустит вас Господь и на порог,
Сгниете все, как падаль, у дороги.

пятница, 3 апреля 2020 г.

М.К.Мамардашвили



же взять проблему еще шире, то
вся европейская культура построена
на жизненном усилии. На предположении того, что человек только тогда фигурирует как элемент порядка, когда он сам находится в
состоянии максимального напряжения всех своих сил.
А нигилизм
отказывает в такой возможности – сначала себе, а затем уже и всем
другим. Я думаю, первоисточник
зла – в невыносимости человека
для самого себя и в обращении ее
вовне. Если я невыносим себе, я так или иначе разрушу и все вокруг. В результате сначала рушится личность (а она –условие Бога), затем рушится Бог.
В культуре (а не в религии) Бог –
это символ некоторой силы, которая действует в мире вопреки наш
ей глупости, непониманию, неумению или нежеланию понимать некоторые состояния, к которым мы
не могли прийти своими собственными силами, но которые тем не
менее являются фактами. Я имею
в виду нечто в мире, что есть и без нашего на то соизволения, нечто
, что бытийствует и как бы воссоздает себя в некоторых состояниях
человека, в которых он – уже не тот, что был перед этим. И это то, к
чему он не мог бы прийти простым продолжением приложения собственных сил

понедельник, 24 февраля 2020 г.

Владимир Сорокин. Уебоха


Поездка за город
Сборник рассказов «Первый субботник»
© Владимир Сорокин, 1979-1984

Поездка за город

— Вот по этой проселочной. — Степченко показал сигаретой в темноту.
Шофер кивнул, вывернул руль, и, мягко урча, «Волга» закачалась на ухабах. Фары высветили дорогу: подсохшая глина, ободранные кусты и редкий березовый лес вокруг.
— Тут места хорошие, грибные, — тихо проговорил Степченко. — Лес редковат, а места что надо. Белых много... Не бывал здесь раньше? — Он повернулся к Виктору.
— Нет, не приходилось.
— А я частенько. Как август, сентябрь — так сюда. В августе белые. Белые обалденные. И других грибов много, но белые — с ума сойти!
— Много? — спросил шофер, не отрываясь от дороги.
— За день ведро спокойно наберешь... правей, Петь, правей. Там низина... вот... а в сентябре — опята. Правда, не здесь, а подальше немного. Пройти отсюда километра два.
— А мы прошлый год по Ильинке ездили, — проговорил Виктор. — В начале октября. Опята почти сошли тогда, но ничего, ведра два набрали...
Степченко рассмеялся:
— Сразу видно, Витек, — не грибник ты! Два ведра опят! Да их машинами собирать нужно! Брезент постелил в лесу и носи охапками.
— Точно, — пробормотал шофер, огибая низину с мутно-коричневой водой. — Мы, бывало, как поедем, так по два мешка набьем опят. Жена всю неделю перерабатывает.
Степченко докурил, бросил окурок в окно:
— Петь, вон возле тех березок остановимся...
Шофер подъехал к березам и заглушил мотор.
— Ну, вот и приехали. — Степченко вылез из машины, закинув руки за голову, потянулся. — Оооо... тишина-то какая...
Виктор тоже вылез и осмотрелся.
Кругом стоял ночной лес.
Виктор потрогал влажные листья молодой березы:
— А тут один березняк в основном?
— Да. — Степченко захлопнул дверцу, посмотрел на светящийся циферблат. — Пол-одиннадцатого. Нормально. Как раз вовремя...
Шофер откинул переднее сиденье назад, снял пиджак и, кряхтя, растянулся.
— Подремешь, Петь? — Степченко заглянул в кабину.
— Подремлю.
— Ну, давай. — Степченко выпрямился, хлопнул Виктора по плечу. — А мы пойдем потихоньку.
— Счастливо, — пробормотал шофер, устраиваясь поудобнее.
— Пошли, Витек. Там вон тропиночка.
Виктор шагнул за ним в темноту.
Под ногами зашелестела трава, захрустели сучья, влажные листья скользнули по лицу Виктора.
Степченко вынул сигареты, закурил:
— Я тут позапрошлым летом лося встретил. Идем с приятелем, а он поперек нам чешет. Здоровый, черт!
— Большой?
— Здоровый. Они, вообще-то, щас измельчали что-то, а этот — бык здоровый.
— Я под Брянском был когда, тоже видел. Правда, лосиху. И кабанов видели. Мы на уток ездили. Утром пошли, а кабан в бурте колхозном роется. Они только картошку убрали, поздняя осень.
— А он, значит, жрет ее? Здорово!
— Нас увидел, повернулся. А потом, как паровоз — деру. И сопит, прям как танк.
— Ну, они мощные звери. Особенно осенью. Жирные. Я троих угрохал...
Переступили через поваленное дерево, вышли на более широкую тропку.
— А мне вот не приходилось, — проговорил Виктор, вглядываясь в сырую тьму поредевшего леса. — Тогда вроде и пуль-то не было. И стрелять по нему не хотелось...
— Да, с ними поосторожней надо. Если бить — так уж бить. А то один знакомый нулевкой решил по секачу пальнуть. Ранил, а тот за ним. Хорошо, друг выручил — добил пулей. А то б кишки выпустил.
— Да...
Лес кончился, по бокам дороги всплыли одинокие кусты. Слабый ветер шевелил их.
— Ну вот. — Степченко бросил сигарету. — Почти пришли.
— Действительно, близко...
— А ты как думал. Я ж говорил — десять минут ходьбы...
Дорога пошла через поле.
Впереди показались серые коробки домов, мелькнул свет и послышалась музыка.
— Слышишь, раскочегариваются? — усмехнулся Степченко.
— Слышу.
— У них это на краю поселка, так что удобно... Дорогу назад найдешь?
— Найду. Здесь вроде недалеко...
— Ну, и порядок. — Степченко сплюнул. — Иди, я следом за тобой.
Виктор кивнул и пошел дальше.
Вскоре свет стал поярче — показалась вереница уличных фонарей, музыка заиграла громче, дома приблизились и обступили Виктора.
Он прошел по улице до крайнего дома и стал медленно обходить его. Музыка загремела, голос певца стал жестким, отчетливей зазвенели тарелки. Виктор обогнул дом и сразу оказался перед танцплощадкой: лучи двух прожекторов протянулись над прыгающей толпой, скрестились на музыкантах.
Танцплощадка была покрыта потрескавшимся асфальтом. Поломанный забор огораживал ее. Вместо сцены в дальнем углу забора лежали сдвинутые вместе бетонные плиты, из размозженных торцов которых торчала гнутая арматура.
Виктор купил билет в фанерной будочке, отдал контролеру и вошел в распахнутые ворота. Музыканты только что кончили играть — ударник прошелся по барабанам, а гитаристы прощально качнули грифами. Толпа расползлась по краям площадки и принялась шумно занимать лавочки. Рядом с Виктором собралась группа подростков. Они курили, шумно разговаривали, толкая друг друга.
Возле будочки послышался голос Степченко. Виктор обернулся.
Семен Палыч покупал билет:
— И мне билетик, девушка... Всего-то? Дешево. Нет, не был. Да, приезжий я, в гостях. На молодежь хочу поглядеть. Спасибо.
Он вошел в ворота, не торопясь побрел вдоль лавочек, улыбаясь и рассматривая сидящих.
К группе подростков подходили все новые и новые, она росла и вскоре Виктору пришлось потесниться — вокруг замелькали лохматые головы, какой-то парень в цветастой рубахе толкнул его и примирительно коснулся рукой:
— Извини, старик.
Виктор пошел вдоль забора. На лавках сидели девушки, ребята стояли рядом.
Всюду валялись окурки, смятые пачки из-под сигарет. Возле заставленных аппаратурой плит стояла группа девушек. Виктор подошел и встал рядом.
Музыканты взобрались на плиты, повесили на шеи электрогитары. Один из них — коренастый, с плоским загорелым лицом — приблизился к микрофону и быстро проговорил, пощипывая струны:
— Раз, два, три, раз, два, три...
Микрофон засвистел.
Одна из девушек что-то громко сказала, и подруги дружно рассмеялись.
Виктор посмотрел на нее. Она была стройной, полногрудой и белокурой. Сильно подкрученные волосы рассыпались по ее плечам. На ней было зеленое платье и белые лакированные туфли.
Она опять что-то сказала, показав пальцем на музыкантов, и снова все засмеялись.
Виктор оглянулся. Рядом стоящие парни смотрели на девушку.
— Эй, Васька, давай дю папал! — крикнули из толпы музыкантам.
Коренастый гитарист кивнул своим партнерам, они взялись за гитары и посмотрели на ударника. Ударник разгладил подстриженные в кружок волосы, стукнул палочкой раз, другой. На третий они заиграли — сумбурно и оглушительно.
Виктор осторожно протиснулся между девушками и, подойдя к белокурой, протянул руку:
— Можно вас пригласить?
У нее было широкое лицо и ярко накрашенные губы. Она удивленно подняла брови, усмехнулась и шагнула к Виктору. Он взял ее за руку и вывел на середину танцплощадки.
Солист схватил микрофон и что-то запел, силясь перекричать рев динамиков.
Девушка положила руки Виктору на плечи, он обнял ее за талию.
— Вообще-то это быстрый танец, — проговорила она.
— Я быстро не умею.
— Что ж так?
— Не научили вовремя.
— Почему?
— Да вот не научили, и все тут... — Виктор мельком глянул вокруг и понял, что вся танцплощадка смотрит на них. Рядом танцевали несколько пар, поодаль девушки образовали круг.
— Вас как зовут?
— Люба. А вас?
— Миша. — Виктор сильнее привлек ее к себе и, уткнувшись ртом в ее волосы, прошептал: — Вы очень хорошая девушка, Люба.
Она отстранилась, быстро взглянула на него:
— Вы всегда так обнимаетесь?
— Нет, только в исключительных случаях.
— Вы что — приезжий? Из Щелково, наверно?
— Да, из Щелково.
Он снова попытался прижать ее, но Люба уперлась ему ладонями в плечи:
— Вы что? Вы всегда так?
— Я же говорил, Любаша, что не всегда. Просто ты мне понравилась.
— Я многим нравлюсь. И если вы так еще раз сделаете, я с вами танцевать не буду.
— Ну вот, сразу и обиделась! — Виктор на мгновенье отстранился, но потом вдруг схватил ее за талию, поднял в воздух и громко поцеловал в лоб.
Девушка вскрикнула и стала вырываться:
— Пусти, пусти, дурак!
Виктор отпустил ее. Она повернулась и быстрым шагом пошла к выходу — кудряшки подрагивали на ее поджавшихся плечах. За ней побежали подруги.
Виктор огляделся.
Со всех сторон на него смотрели лица. Смотрели, перешептываясь, накрашенные девчонки, смотрели подвыпившие парни в мешковатых пиджаках, смотрели музыканты, смотрел Степченко.
— Ну вот и совсем обиделась! — Виктор рассмеялся и неторопливо пошел вдоль лавок.
— И что, у вас все такие обидчивые? — спросил он у какой-то девушки, беря ее за локоть.
Она прыснула и нырнула в толпу подруг.
— Ну вот. Та обидчивая, а эта хохотушка. А вот вы, — Виктор обнял за плечи другую девушку, — вы какая? Целочка, наверно? Ну, сознайся, здесь все свои.
Девушка оттолкнула его:
— Черт пьяный!
Виктор обиженно развел руками:
— Ну какой же я пьяный? А? Разве я пьяный? Вы тоже думаете, что я пьяный? — Он взял за руку другую девушку. Она вырвалась, а рядом стоящий парень пошел на Виктора:
— Ты чего грабли распустил? Что — здоровый, что ли?
— Ну вот, — Виктор вздохнул, — и пошутить нельзя.
— Я тебе пошучу! А-ну катись отсюда! — Парень толкнул Виктора.
Рядом появились еще два парня. Один из них — высокий, с некрасивым рябым лицом — глухо проговорил:
— Поприехали фраера наших девок прикалывать.
Виктор снова вздохнул, махнул рукой:
— Да ну вас. Шуток не понимаете.
— Я кому говорю, вали отсюда! — не унимался парень. Он был рыжий, в темно-синем костюме.
— Да что я тебе, мешаю, что ли? Чего ты разорался, дурачок?
Рыжий удивленно выпятил челюсть:
— Чтооо?
Рябой подтолкнул рыжего:
— Вломи ему, Паш. Хули он права качает.
Вокруг собралась толпа парней. Их потные, загорелые лица выжидающе смотрели.
— Пиздани ему, Паш. Он Любку Болдину подписывал.
— Ишь, фраер, развыебывался, бля...
— Чо смотришь, Пашк! Бей в лоб, делай клоуна!
— А ты, фраер, хули стоишь — гони мышцу!
— Ребята, не деритесь, — раздался за их спинами девичий голос. — Что вы все на одного? Он пошутил.
— Я вот ему пошучу. — Рыжий провел языком по губам.
Виктор рассмеялся. Вокруг загалдели:
— Урой его, Пашка!
— Во, бля, и лыбится еще!
— Бей, чего стоишь?
Пашка кинулся на Виктора. Виктор отстранился и вдруг легко и страшно ударил его ногой в лицо. Рыжий полетел через голову. Стоящий рядом рябой размахнулся, но ответный удар в печень согнул его пополам. Кто-то сзади схватил Виктора за волосы, но его голова сделала странное круговое движение, рука нападающего скользнула ему на плечо и вслед за хрустом страшный крик разнесся по танцплощадке.
Толпа отшатнулась и через мгновенье бросилась на Виктора. Секунду он был накрыт мешаниной серо-коричневых спин, но вдруг выскользнул, взвился над ними. Его руки замелькали — раздались крики покалеченных, он метнулся в сторону и, проложив себе дорогу сквозь тела и лица, махнул через забор.
Толпа с ревом бросилась за ним. Затрещал забор, завизжали девки, мелькнули кулаки с отодранными штакетинами, заматерились упавшие и отстающие.
Виктор обогнул дом и побежал по улице.
Толпа неслась за ним.
Он кинулся влево, сквозь кустарник, прыгнул через груду щебня и скрылся во дворе. Преследователи с треском рванулись через кусты:
— Там, Сашка, там он!
— Лови его, гада!
— Хуярь!
— За сараями он, робя!
Виктор пробежал мимо сараев, прыгнул за батарею мусорных контейнеров и затаился.
Толпа рассыпалась по двору:
— Здесь он, здесь, падла!
— В проходе посмотри, Сега!
— Сука городская, недоносок хуев!
— За гаражами, наверно! Айда туда!
Большинство бросилось к гаражам.
Подождав мгновенье, Виктор выскочил из-за контейнера. На него бросились четверо. Он встретил их градом странных, замедленно-размашистых ударов. Двое упали, один, зажав нос, бросился прочь, а четвертый отскочил к контейнерам и, беспорядочно махая штакетиной, закричал:
— Сюда, ребята, сюда!
Виктор уклонился от палки, перехватил его руку, крутанул — штакетина вылетела, парень взвыл. Виктор схватил его, качнул на себя и со всего маху ударил головой об угол контейнера. Парень обмяк и беззвучно повалился, контейнер опрокинулся, из него посыпался мусор и выскочила крыса.
— Вот он, гад, бей его! — Толпа уже летела из-за гаражей, заполняя двор.
Виктор бросился за сарай, через кусты бузины, прыгнул на что-то жестяное, громко ухнувшее, перемахнул невысокий заборчик и оказался в соседнем дворе. Здесь в окружении молодых сосен стояли одноэтажные домики, посередине торчал детский грибок с покосившейся шляпкой. Виктор подбежал к грибку и встал за его столбик.
Преследователи продрались сквозь забор, замелькали меж сосен:
— Он к воротам побежал, я видел!
— Да за домом он, ни хуя ты не видел!
— Туда, к клозету, там он!
— Бей его, суку, лови!
— Возле кустов, смотри там!
Толпа разделилась в поисках Виктора. Большинство парней полезли обшаривать кусты возле забора, другие побежали к туалету, третьи — за ворота.
Несколько человек оказались возле грибка.
Виктор пропустил их, выскочил и в два прыжка оказался рядом: задний парень вскрикнул, схватился за голову, другой отлетел к грибку, оставшиеся бросились бежать, крича и призывая товарищей. Виктор легко догнал их, но возле кустов трое других парней бросились на него. Виктор сбил первого, но второй крепко ударил его палкой по спине.
Он бросился к воротам, опрокинул двоих, вырвал кол у третьего и сломал его об одного из нападавших. Сзади кто-то достал его кулаком по голове. Виктор прыгнул в сторону, развернулся, нога его прошла около головы парня, разнесла штакетник. Парень испуганно присел.
Виктор пробежал ворота, перепрыгнул через канаву и понесся по улице.
Поредевшие преследователи бежали за ним. Один из них оторвался от остальных и стал догонять Виктора. Возле слабо светящейся витрины продуктового магазина он догнал его:
— Ах ты, сука, блядь!
Виктор резко бросился на землю, парень полетел через него и встать не сумел — молниеносный удар размозжил ему лицо.
У витрины Виктора попытались окружить. Он оттолкнул одного, ударил другого, а третьего — высокого и худого — раскрутил за руку, отгоняя машущих кольями, и метнул в витрину.
Зазвенели, посыпались на асфальт осколки, протяжно закричал покалеченный.
Виктор забежал за угол, пронесся вдоль трех подъездов и нырнул в четвертый. Внутри было темно и пахло блевотиной.
Тяжело дышащий Виктор встал за второй дверью, прислонившись к прохладному радиатору.
Преследователи захлопали дверьми подъездов:
— Здесь он!
— Ну, бля, поймаю гада, убью, сука ебаная!
— Во втором он, там дверь хлопнула!
— Не выпускать его! Из подъезда не сбежит!
Трое забежали в четвертый подъезд. Виктор вжался в радиатор, но парни заметили его светлую безрукавку:
— Вот он!
Виктор пригнулся, штакетина с треском разлетелась о радиатор.
Он напролом бросился через них, стукнулся лбом о чью-то голову, задел плечом за дверь и выбежал из подъезда.
Какой-то парень схватил его за руку, но Виктор вырвался.
Кинутый кем-то кол больно попал ему по ногам. Выругавшись, он схватил его, кинулся на своих преследователей.
Они бросились врассыпную.
Возле угла дома Виктор догнал одного, ударил колом по голове. Кол сломался, парень повалился со стоном. Четверо других парней, бросив палки, понеслись по улице. Виктор побежал за ними и вскоре догнал — возле той самой канавы. Двоих он сбил, третьего столкнул в канаву. Оставшийся парень рванулся через кусты. Виктор настиг его у забора, сбил с ног, приподнял и ударил лицом о штакетник. Парень взвыл, неожиданно вывернулся из рук Виктора, побежал вдоль забора. Виктор бросился за ним. Парень бежал, плача и повизгивая, оторванная щека болталась возле скулы. Виктор с трудом догнал его, ударил ногой в голову. Парень упал, ноги его конвульсивно задергались.
Виктор выбрался на шоссе.
Кругом было пусто — безмолвно стояли дома и где-то за ними, на танцплощадке, музыканты настраивали электрогитары.
Он огляделся, отряхнул испачканные колени и пошел по тускло освещенному асфальту. Пройдя три дома, он свернул, пересек небольшой пустырь с чахлыми деревцами и оказался снова перед танцплощадкой.
По-прежнему играла музыка, по-прежнему прыгала пестрая толпа под скрестившимися лучами прожекторов.
Виктор подошел ближе.
Забор в одном месте был повален и переломан, в проеме толпились танцующие.
Виктор прошел вдоль забора и оказался у будочки с билетами. Прямо возле нее стояла небольшая кучка парней. Заметив Виктора, они бросились в разные стороны.
Двое побежали через пустырь.
Виктор кинулся за ними. Одного парня догнал на пустыре, ударил кулаком в шею, другой оказался проворней — увернулся, перебежал улицу и понесся по проселочной дороге.
Виктор преследовал его.
Дорога неслась через поле.
Вскоре кусты обступили ее. Парень пробежал еще немного, остановился и, скинув ремень, обмотал его конец вокруг кисти:
— Ну что, бля... попробуй только... попробуй, бля...
Виктор остановился, медленно подошел к нему. Оба тяжело дышали.
— Попробуй, бля. — Парень испуганно смотрел на него. — Попробуй... А то думаешь — здоровый? Соберемся, пизды дадим... монинских позовем... а в Щелково у меня полгорода родни... скажу, бля, кому надо, так таких пиздюлей...
Виктор шагнул к нему, парень взмахнул ремнем. Виктор нырнул под свистнувшую пряжку и ударил его в солнечное сплетение. Парень согнулся, осел на колени. Его вырвало. Виктор выхватил из его разжавшейся руки ремень, размахнулся. Пряжка свистнула над головой парня, он судорожно вскинул руки.
— Что, ссышь, котенок? — Виктор легонько тюкнул его пряжкой по спине.
Парень поднял бледное лицо. Виктор помедлил минуту и ударил его ногой в живот. Парень захрипел. Виктор склонился над ним и нанес ему страшный удар в основание шеи. Парень беззвучно повалился на дорогу.
Виктор схватил его за руки, раскрутил и зашвырнул в кусты:
— Вот и вся история...
Отдышавшись, он поднял широкий солдатский ремень с желтой бляхой и, похлестывая им по влажным веткам, пошел по дороге.
Впереди, за кустами виднелось поле.
Виктор остановился, потер затылок:
— Шишку набили, обормоты...
Потом повернулся и неторопливо побежал через поле, шурша мокрым от росы овсом.
Брюки его быстро намокли, пряжка болтающегося в руке ремня посверкивала в темноте.
Поле пошло под уклон, и вскоре Виктор спустился в широкий и длинный овраг. Здесь было совсем темно и сыро. Где-то журчал ручей.
Раздвигая переросшую траву, Виктор нашел ручей, зачерпнул рукой темную воду и сполоснул лицо.
Ручей был узкий, полузасохший. От воды пахло прелью.
Виктор перепрыгнул через него, выбрался из оврага и снова пошел по полю, на этот раз ничем не засеянному.
Из-под ног его выпорхнула перепелка, попискивая, полетела прочь.
Виктор махнул ей вслед ремнем.
Поле пересекала дорога.
Он огляделся:
— Ну вот. Кажется, наша... ага...
Дорога шла через знакомые кусты.
Виктор пошел по ней.
Вскоре поле кончилось и лес встал вокруг. Было черно, сыро и прохладно. Деревья стояли словно декорации — неподвижно.
В черных проемах меж ветвями посверкивали звезды.
Виктор нашел тропинку, перешагнул поваленное дерево.
Где-то наверху сорвалась с ветки птица, вяло захлопала тяжелыми крыльями.
Сквозь листву мелькнул свет.
Виктор прошел по тропинке, перепрыгнул лужу, раздвинул орешину: посреди лужайки стояла «Волга», в кабине горел свет и Степченко что-то со смехом рассказывал шоферу.
Виктор подошел сзади, постучал по крышке:
— Можно к вам?
— Ааааа! Герой вечера! Илья Муромец! — Степченко вылез, обнял Виктора. — Ну, молчу! Один в поле воин! Не ожидал! Нашел дорогу? Все в порядке? Цел? Не поранили?
— Да нет вроде...
— Ты лесом возвращался? Полем? А может, через Бобринское?
— Дорогой.
— Ну, молодец! Молодец! А это что — ремень? Что — трофей боевой? Ух... тяжелый, бля... башку проломить ничего не стоит... Видел я, как ты начал, как дуру эту поддел. Как кодла на тебя ломанулась — испугался даже, подбежал поближе, думаю — втопчут козлы Витьку в землю! Да куда мне! Махнул парень через забор! А эти мудаки, — он заглянул в кабину, — за ним! За ним, бля! Ну, молодец!
Степченко потянул его в кабину:
— Давай полезай сюда.
Виктор влез и сел рядом с ним. Степченко, улыбаясь, разглядывал его:
— Ну, молодец парень, молодец, Первый выезд, а так сработал... Постой, постой, что это...
Он повернул голову Виктора к свету. На левом виске краснела ссадина.
— Ну, это в кустах, наверно...
— И рубашка порвана, вон, смотри... — Степченко потрогал разорванный рукав и присвистнул, посмотрев на спину Виктора. — Ни хуя себе! Во, полоса какая. Чем это они тебя? Колом, что ли?
— Да, наверно... но это пустяки...
Шофер тоже посмотрел, перегнувшись через сиденье.
Степченко рассмеялся:
— Ну, ладно, это не в счет. Я-то после того, как они за тобой ломанулись, сюда пошел, ничего не видел. Ну, откровенно скажи — скольких угробил? Десять? Двенадцать?
Виктор устало улыбнулся:
— Да я не считал...
— Ха-ха-ха! — Степченко захохотал, мигнул шоферу. — Я ж говорил, он заводной. Ну, молодец. А некоторые теряются в первый выезд...
— Почему?
— В зале-то привыкнут к своим, рожи примелькаются — тренеры да партнеры. Хоть и нападают и замахиваются, так знаешь ведь, что свои, что ни хуя не сделают. А тут другое... Тут — замахнулся — бей! Слыхал пословицу?
— Слышал.
— Ну вот. Шпана, она и есть шпана. МГ — 18. По правде сказать — все они вставлены в 22. Дохляки. Попадаются, конечно, 64 и 7. Те, что армию отслужили. А так в основном — пшено, малолетки. Отцы — из запоя в забой, из забоя в запой, днем на заводе въябывают, вечером буханут и козла забивают, а пацаны — хули им делать? В школе отсидят, днем хуи проваляют, вечером футбол посмотрят, бутыль красного раздавят на семерых — и на танцы. А там дело ясное. Думаешь — танцевать они пришли? Ни хуя! Он, бля, ни рожей, ни кожей не вышел, как и родители-алкоголики, он и поговорить-то с девкой толком не умеет, не то что — танцевать. Зато свинца под ременную бляху он залил, не забыл. На танцы придут кодлой и ждут, кого б отпиздить. Найдут чужака какого или своего понезнакомей да посамостоятельней — отхуярят и по домам: на неделю впечатлений — во! — Степченко провел ребром ладони по горлу. — Будут по сто раз перемалывать — «как я его» да «как мы его». А то кодла на кодлу полезет. Но это — реже... Значит, Витек. Коротко. По 17 все в порядке, по 9 нормально. Не дотягиваешь по касаниям. Ртуть, ртуть, помни, не скатывайся к 7. И главное, я тебе много раз в зале говорил и здесь повторю — забудь про свой бокс раз и навсегда.
— Да я стараюсь забыть, Семен Палыч, да трудно. Восемь лет ведь...
— Кротов Вася одиннадцать отстучал и ничего. Словно и не занимался, посмотри на него. А ты — чуть что — в стойку горбишься. Кому нужна твоя стойка? Ты не боксер, не каратист, не ниндзя. Ты уебоха. Помни про 9.
Шофер улыбнулся:
— А что, много было их?
— Человек сорок. — Степченко скатывал ремень. — Заводи, Петь, поехали... Вообще, постой-ка, надо отлить...
Он вылез из машины.
— Я с вами. — Виктор выбрался следом.
Шофер заворочался и тоже вылез.
Через минуту три струи зашелестели по траве.
От травы пошел пар.
Степченко посмотрел на неподвижные деревья, поежился и, отряхиваясь, проговорил:
— Тихо падают листья с ясеня. Ни хуя себе, сказал я себе.
Шофер тихо добавил:
— Глянешь в небо, а там действительно...
Виктор застегнул брюки, глянул на звезды и прошептал:
— Охуительно, восхитительно.

вторник, 4 февраля 2020 г.

Стругацкие. Град обреченный. Обезьяны

И что-то там шевелилось на ковше, что-то большое, серое с серебристым отливом. Андрей замер, вглядываясь, и в ту же минуту отчаянный вопль перекрыл всю разноголосицу:
    — Это дьяволы! Дьяволы! Спасайтесь!..
    И сейчас же со склона кубарем, на карачках, через голову, поднимая столбы пыли, в вихре рваного тряпья и бумажных лохмотьев, посыпались люди, — обезумевшие глаза, разинутые рты, размахивающие руки. Кто-то, обхватив руками голову, спрятав голову между сжатыми локтями, продолжая панически визжать, пронесся мимо Андрея, поскользнулся в колее, упал, снова вскочил и изо всех сил побежал дальше, по направлению к городу. Кто-то, хрипло дыша, втиснулся между радиатором Андреева грузовика и кузовом передней машины, застрял там, принялся рваться и тоже заорал не своим голосом. Стало вдруг тише, только ворчали двигатели, и тут хлестко, словно удары бича, звонко защелкали выстрелы. И Андрей увидел — на гребне, в голубоватом свете фар — высокого тощего человека, который стоял спиной к машинам, держа пистолет в обеих руках, и раз за разом палил куда-то в темноту за гребень.
    Он выстрелил пять или шесть раз в полной тишине, а потом из темноты возник тысячеголосый нечеловеческий вой, злобный, мяукающий и тоскливый, как будто двадцать тысяч мартовских котов заорали одновременно в мегафоны, и тощий человек попятился, оступился, нелепо взмахнул руками и съехал на спине по склону. Андрей тоже попятился в предчувствии чего-то невыносимо страшного, и он увидел, как гребень вдруг зашевелился.
    Серебристо-серые, невероятные, чудовищно уродливые призраки закишели вдруг там, засверкали тысячами кроваво светящихся глаз, заблестели миллионами яростно оскаленных влажных клыков, замахали лесом невообразимо длинных мохнатых лап. Пыль густой стеной взлетела над ними в свете фар, и сплошной ливень обломков, камней, бутылок, комков дряни обрушился на колонну.
    Андрей не выдержал. Он нырнул в кабину, вжался в самый дальний угол и выставил перед собой монтировку, обмирая, как в кошмаре. Он абсолютно ничего не соображал, и когда какое-то темное тело заслонило открытую дверь, он заорал, не слыша собственного голоса, и принялся тыкать железом в мягкое, страшное, сопротивляющееся, лезущее на него, и тыкал до тех пор, пока жалобный вопль Изи: "Идиот, это же я!" не привел его в чувство. И тогда Изя влез в кабину, захлопнул за собой дверь и неожиданно спокойным голосом объявил:
    — Ты знаешь, что это такое? Это обезьяны. Вот суки!
    Сначала Андрей не понял его, потом понял, но не поверил.
    — Ну да? — сказал он, вылез на подножку и выглянул из кабины.
Точно: это были обезьяны. Очень крупные, очень волосатые, очень свирепые на вид, но не дьяволы и не привидения, а всего лишь обезьяны. Андрея обдало жаром от стыда и облегчения, и в ту же секунду что-то тяжелое и твердое ахнуло его прямо по уху, да так, что другим ужом он ахнулся о крышу кабины.
    — Все по машинам! — взревел где-то впереди властный голос. — Прекратить панику! Это павианы! Ничего страшного! По машинам и задний ход!..
    В колонне стоял ад кромешный. Стреляли глушители, вспыхивали и гасли фары, двигатели ревели вразнос, сизый дым клубами поднимался к беззвездному небу. Из тьмы вдруг вынырнуло какое-то залитое черным и блестящим лицо, чьи-то руки схватили Андрея за плечи, встряхнули, как щенка, сунули боком в кабину, и тут же передний грузовик сдал назад и с хрустом врезался в радиатор, а грузовик сзади дернулся вперед и ударил в кузов, как в бубен, так, что там загремели потревоженные баки, а Изя дергал за плечо и приставал: "Ты машину водить умеешь или нет? Андрей? Умеешь?", а из сизого дымы кто-то вопил истошно: "Убили! Спасите!", а властный голос все ревел: "Прекратить панику! Задняя машина, задний ход! Живо!", а сверху, справа, слева градом сыпалось твердое, лязгало по капоту, гремело по бакам, со звоном било в стекла, и непрерывно ныли и гудели сигналы, и все нарастал и нарастал гнусный мяукающий вой.
    Изя вдруг сказал: "Ну, я пошел…" и, заранее прикрывая руками голову, вылез наружу. Он чуть не попал под машину, промчавшуюся по направлению к городу, — среди подпрыгивающих баков промелькнуло перекошенное лицо учетчика. Потом Изя исчез, и появился Дональд — без шляпы, ободранный, весь в грязи, — швырнул на сиденье пистолет, сел за руль, включил двигатель и, высунувшись из кабины, дал задний ход.
    Видимо, какой-то порядок все-таки установился: панические вопли утихли, моторы ревели, и вся колонна понемногу пятилась назад. Даже каменно-бутылочный град, казалось, несколько поутих. Павианы прыгали и расхаживали по мусорному гребню, но вниз не спускались, только орали там, разевая собачьи пасти, и издевательски поворачивали к колонне лоснящиеся в свете фар ягодицы.
    Грузовик катился все быстрее, снова пробуксовав в грязевой яме, выскочил на шоссе, развернулся. Дональд с скрежетанием переключил скорость, дал газ и, захлопнув дверцу, откинулся на сиденье. Впереди прыгали во мраке красные огоньки удирающих во весь дух машин.
    Оторвались, с облегчением подумал Андрей и осторожно ощупал ухо. Ухо распухло и пульсировало. Надо же — павианы! Павианы-то откуда? Да такие здоровенные… да в таких количествах!.. Сроду у нас тут не было никаких павианов… если не считать, конечно, Изю Кацмана. И почему именно павианы? Почему не тигры?.. Он поерзал на сиденье, грузовик тряхнуло, Андрей подлетел и с размаху опустился на что-то твердое, незнакомое. Он сунул под себя руку и вытащил пистолет. Секунду он смотрел на него, не понимая. Пистолет был черный, небольшой, с коротким стволом и рифленой рукоятью. Потом Дональд вдруг сказал:
    — Осторожнее. Дайте сюда.
    Андрей отдал пистолет и некоторое время смотрел, как Дональд, изогнувшись, засовывает оружие в задний карман комбинезона. Его вдруг прошиб пот.
    — Так это вы там… палили? — спросил он сипло.
    Дональд не ответил. Он мигал единственной уцелевшей фарой, обгоняя очередной грузовик. Через перекресток, перед самым радиатором, пронеслось, изогнув хвосты, несколько павианов, но Андрею было уже не до них.
    — Откуда у вас оружие, Дон?
    Дональд опять не ответил, только сделал странный жест рукой — попытался надвинуть на глаза несуществующую шляпу.
    — Вот что, Дон, — сказал тогда Андрей решительно. — Мы сейчас же едем в мэрию, вы сдадите пистолет и объясните, как он к вам попал.
    — Бросьте чепуху молоть, — отозвался Дональд. — Дайте лучше сигарету.
    Андрей машинально достал пачку.
    — Это не чепуха, — сказал он. — Я не хочу ничего знать. Вы молчали — ладно, это ваше личное дело. И вообще я вам доверяю… Но в городе только у бандитов может быть оружие. Я ничего такого не хочу сказать, но в общем я вас не понимаю… в общем оружие надо сдать и все объяснить. И нечего делать вид, будто все это чепуха. Я же вижу, какой вы последнее время. Лучше пойти и сразу все рассказать.
    Дональд на секунду повернул голову и посмотрел Андрею в лицо. Непонятно, что у него было в глазах — то ли насмешка, то ли страдание, — но он показался Андрею очень старым в этот момент, совсем дряхлым и каким-то загнанным. Андрей ощутил смущение и растерянность, но тут же взял себя в руки и твердо повторил:
    — Сдать и все рассказать. Все!
    — Вы понимаете, что обезьяны идут на город? — спросил Дональд.
    — Ну и что? — растерялся Андрей.
    — Действительно — ну и что? — сказал Дональд и неприятно рассмеялся.




среда, 15 января 2020 г.

вторник, 14 января 2020 г.

Позиция В.Ломаченко. Ответ Кириллову

ДиЧь Кириллова

Не смотря на не плохую подачу, общий посыл безграмотен. Советую почитать "Войну и Мир", в 4-м томе поймешь ответ. Хотя и раньше, в размышлениях про латентный (скрытый) патриотизм думаю многое станет понятно. Ломаченко сильный человек и признанный миром специалист, лидер нации. Дальше больше. "За крутыми тянутся , берега пологие" В.Высоцкий. А процесс этот (прямо по Гегелю)), описал Толстой. Так что Женя,не наезжай боксеров, а подумай о своем образовании. Культуристы тоже не блещут, но признанные миром,даже губернаторами становятся, Дело не в занятии,а в том что ты в занятии добился. Посмотри моноспектакли Тайсона, талантливо. Хуже чем у Филипенко или Казакова,но и с ДиЧью не сравнить)))

суббота, 4 января 2020 г.

Молодежнный чемпионат по хоккею 2020

Года до 1980 хоккей, как и у всех пацанов во дворе, был спорт №1. И записываться в 1976 поехал в хоккей, в Сокольники. Не прошел.
Но даже когда уже был чемпионом Москвы по футболу (в составе Торпедо 1967г.) играл за ЖЭК в шайбу и пристально следил за чемпионатом Союза.
Далее футбол забрал свое,но года до 1987 я следил. Далее интерес пропал,да и растеряли мы свой,командный, хоккей. Теперь уже и правил не знаю и не  слежу.
Но вот чудеса, раз в год, на новогодние каникулы, смотрю за молодежным чемпионатом мира и ,до инфаркта, переживаю. И наши меня не подводят,
Сколько было уже чудесных матчей и проявлений характера. За период 1990 - 2020 был на взрослом хоккее раз 5 и все время испытывал безразличие и грусть. НХЛ тоже не зашло.
Но молодежный чемпионат это другое: энергия,эмоции,уверенность в своих силах, напор,непредсказуемость,супер отдача.
Поздравляю наших с победой на Шведами в полуфинале и жду финала. Пацаны мы за Вас и с Вами